История одного строительства.
ТВиттер
   
 
фундамент дома фундамент дома наш дом скважина на воду наш дом стропила крыши септик фундамент дома сруб

 
Затраты на строительство:
- за 2014 год
- за 2013 год
- за 2012 год
- за 2011 год
- за 2010 год
- за 2009 год
- за 2006 год

 

Роман мединского стена


Книга Стена читать онлайн бесплатно, автор Владимир Мединский на Fictionbook

Виктор Ерофеев
Граница
(Вместо предисловия)

История – страна мертвых. Из нее, как из загробного царства, нет верной дороги назад, в пестрое жизненное пространство, где случай спорит с закономерностью, зло прикидывается добром. История умертвляет события и героев невозможностью воссоздать истину в полном объеме, сказать собирательную, объединяющую всех правду. Только взгляд с самого верха, формирующий священные писания, способен на окончательную твердость суждений, но даже они тонут в многочисленных толкованиях и апеллируют к конкретной исторической ментальности.

Остается одно – вера. История, как пасынок религиозного сознания, определяется верой и требует послушания. Не факты формируют веру, а вера оценивает факты. Поскольку в мире нет всеобщей веры, нет и всеобщей истории.

Однако из этого безвыходного положения есть блестящий выход. Мы любим байки об исторических мертвецах. Не знаю, существует ли история без личностей, но исторические личности – находка для автора. Твори. Выдумывай. Пробуй. Как предложила одна из исторических личностей, которая, впрочем, кончила плохо. Но всякий раз хочется надеяться на лучшее или хотя бы на понимание.

Я не фанат исторического детектива, но сколько можно отказываться от того, что в классических формах сформировало твое историческое сознание, которое ты сам отчасти выбрал, а отчасти был избран им? Вот почему я готов к непосредственному оживлению героев и хорошей встряске самой истории. Более того, опираясь на популярные образцы исторических детективов, я вижу, что это – прямая дорога к авторскому успеху, к формированию собственной авторской личности.

Владимир Мединский написал книгу в лучших традициях исторического романа авантюрного жанра. Он выбрал прекрасную для детектива пору русской истории – Смутное время, которое само по себе представляет столь запутанную картину, что не поддается расшифровке. Знаток русской истории, автор взял на себя обязательство сделать каждую подробность убедительно достоверной. Детали одежды, еды, обрядов, мельчайшие подробности военной жизни – все радует пытливого читателя, который любит почувствовать собственным носом историческую пыль повествования.

В каждом достойном историческом романе есть что-то от радикального искусства комикса. Такое искусство не ценит полутона. Оно обрушивается на читателя со своей правдой о настоящих героях и подлых предателях, о вечной войне света и тьмы, к какой бы идеологии свет и тьма ни относились. У героев должно быть все красиво, вплоть до васильковых глаз, у врагов – жидкие волосы, склонность к пьянству и страсть к золоту. Кто-то скажет, что так не бывает в жизни. Но искусство детектива легко преодолевает бедность правдоподобия. Оно ищет лобового столкновения. Наши девушки прекрасны во всех отношениях, у врагов – продажные крали. Так ведь в «Тарасе Бульбе» этот прием никого не смущает. Да и враг – тот же, гоголевский. Ляхи. А за ними – вся Европа. Но с некоторыми немаловажными исключениями.

В «Стене» задача военно-патриотического детектива – угадай предателя – решена профессионально. Никогда не угадаешь, пока не дочитаешь до конца. От книги не оторваться. Описывая известные события героической обороны Смоленской крепости в 1609–1611 гг., Мединский складывает уничтоженные предательством трупы в таком порядке, не жалея даже самых трогательных созданий, что забываешь порою, кто с кем борется, – хочется быстрее выйти на финишную прямую разгадки интриги. Как и полагается в классном детективе, эта интрига не ограничивается смоленским местом действия: она раскручивается в международном масштабе, затрагивает тайные могущественные секты, взлетает к помыслам папы римского, и таинственному флоту крестоносцев, опускается в подвалы, набитые не только порохом, но и золотом, – все будоражит воображение.

Но и сама по себе война, вплетенная в интригу предательства, показана масштабно, от Сигизмунда III Вазы, оказавшегося в книге в буквальном смысле голым королем, до наших, обрызганных вражьей кровью богатырей, от чванливых, заживо мертвых (и потому их совсем не жалко) врагов до вдумчивого, сверкающего очочками прародителя советского энкэвэдэшника с нарочитым именем-отчеством, от европейского борделя до православных аскетов и схимников. Возможно, самым живым героем, не слишком затронутым поэтикой комиксов, оказался в книге не главный витязь Григорий, из типичного «мгимошника» XVII века превратившийся в воина, но человек с исторически мучительной судьбой, оставшейся за бортом повествования, – Михаил Шеин, смоленский воевода. Автор назначил своему герою яркую детективную судьбу, о которой мы умолчим.

Однако его реальный исторический «прототип» не менее интересен: остановив поход поляков на Москву, спасая жену и детей, раненый, он сдастся полякам в плен, окажется на долгие годы в темнице, вернется домой – и проиграет следующую войну. В зеркальном отражении истории он из героя-блокадника, защищающего Смоленскую крепость, превратится в неудачливого полководца 1632 года, осадившего Смоленск, – его казнят (по оговору, предвещавшему судьбы сталинских жертв) как польского агента в 1634 году.

Страшно и непонятно Смутное время. В книге само слово «Стена» приобретает значение не столько крепостного сооружения, сколько символа раскола цивилизации на своих и чужих, словно мы повторяем уроки Данилевского и Шпенглера о несовместимости понятий. Но, невольно отвлекаясь на историю самого Смоленска, в голове рождается еще одна тема – тема границы. По какому такому рубежу она проходит? В книге монах авторитетно утверждает, что дело не в нации, а в вере. Только ли?

Граница между Европой и Россией до сих пор проходит не на карте, а в голове. Каждый ее вычерчивает самостоятельно. Идея «Стены» нередко похожа на ментальный реванш. Нас столько раз Запад выставлял дикарями и схизматиками, что хочется наконец развернуть пушки в другую сторону и подчеркнуть всю человеческую слабость тогдашней и всегдашней Европы. Молодой боярин Григорий, путешествуя по Европе, призван указать на моральную и физическую нечистоплотность континента, который в книгах своих путешественников столь жестоко высмеял и высмеивает нравы нашего государства – вплоть до сегодняшнего дня. И потому Григорий, показательный «советский» дипломат, местами, как мне казалось, словно переселившийся в XVII век из молотовского министерства моего детства, со страниц «Хорошего Сталина», видит не столько полотна итальянского Ренессанса и победы ученых, сколько грязные улицы Парижа, полные вони, и грязные папские намерения огнем и мечом выжечь неподвластное ему православие.

Однако соблазны Европы нежны и коварны. Они впиваются в душу не только целомудренной героини романа, но в «душу» всего пограничного Смоленска. Главный предатель «Стены» – это всего лишь отрыжка сомнений и терзаний будущей смоленской «шляхты». Только сорок лет польской оккупации – но как же их перекосило, этих смоленских людей! Ведь мы помним по воспоминаниям мемуариста Льва Эндельгардта, что, даже когда Смоленск перестал посылать своих людей в польский сейм и утратил статус города Магдебургского права, они еще весь XVIII век читали польские книги, желали жениться только на польках и (Господи, прости их!) презирали самодержавную Россию. Вот вам и другой детектив – детектив европейского соблазнения, с которым подсознательно борются на стенах Смоленской крепости наши высшей пробы герои.

Смоленск – город мучеников из взорванной в финале книги церкви. Смоленск – предместье Катыни. Смоленск – скандальные архивы обкома партии, попавшие в руки немцев. Смоленск – авиакатастрофа. Вот граница разума. Помню, как недавно, приехав в Смоленск, я удивился обилию у мужчин польских усов. Неужели это тоже с тех «смутных» пор осталось? А моя мама как-то сказала мне, что мои предки связаны со Смоленском – может, поэтому я задаю такие вопросы?

Но нет. Граница проходит не только по рациональному признаку. И здесь мы подходим к самому ответственному моменту романа Владимира Мединского. Все время осады нашим воинам словно помогает (или им кажется, что помогает?) что-то необычное. Мистические птицы. Мистические знаки. Мистические сны. А почему? Просто, Бог на нашей стороне. Вот так просто и ясно. Мы проиграем, пролив реки крови, время такое – смутное. Но будущее будет за нами. Большая добрая война с Польшей за сбор русских земель снова начнется от Ключа-города, нашего Смоленска. Пепел и алмаз сердца! Здесь вновь рождается тема веры. Веры, которая дает человеку силу преодолевать историю, что, как ни верти, всегда была и остается Смутным временем. Другим она нас, их, всех никогда не баловала. Этим мы все: русские, поляки, европейцы – без исключения схожи, разница – незначительная.

Книга Владимира Мединского рассчитана на двойной читательский интерес. Детектив приковывает к себе хитросплетением острой интриги. Историческая точность вызывает желание узнать больше о тех смутных, но ярких временах, о его героях эллинского масштаба.

И если, закрыв книгу, вы захотите прочесть об истории России что-то еще, посмотреть талантливый исторический фильм, расспросить своих детей, о чем им рассказывает в школе учитель истории, или, может, самому, посадив детей на диван, пересказать эту впечатляющую историю борьбы, гибели и победы Смоленска, – значит, это удача автора. С чем я его и поздравляю!

Любовь к истории – верный путь к самопознанию.

Автор выражает признательность: ведущему специалисту Института российской истории РАН, д-ру. ист. наук Людмиле Морозовой;

руководителю Издательства Московской Патриархии, протоиерею Владимиру Силовьеву;

капитану сборной России по историческому средневековому бою, руководителю центра исторического фехтования «Эскалибур» Андрею Зимину;

профессору Московской духовной академии, протодиакону Андрею Кураеву, писателю Виктору Ерофееву

и, самое главное, Марине – за помощь,

консультации и ценные советы.

 

Отдѣлъ 1
Пером и шпагой (1609. Июль – август)

Азов славен, Смоленск грозен.

Народная поговорка

Неудачный день (1609. Август)

Всадник гнал коня до самой городской стены и лишь у ворот заставил себя натянуть поводья. Выезжая из города, он даже голову опустил – казалось, стражники обязательно заметят его бледность и лихорадочные глаза и прикажут остановиться. Но солдаты даже не посмотрели на проезжего: мало ли их тут шастает взад-вперед. Время ночной стражи не наступило – мост опущен, решетка ворот поднята – ну так и пускай себе едет с Богом… Несет куда-то из города на ночь глядя, но это ведь не наше дело, правда? В Северной Вестфалии хватает придорожных трактиров, чтобы найти ночлег.

Проехав шагом по мосту, путник вновь пустил коня галопом. Небо из синего делалось бледно-лиловым, дорога тонула в вечернем сумраке, с реки наползали белесые полосы тумана.

Когда всадник решился оглянуться, городских стен уже не было видно. Только громадная башня Кёльнского собора с торчащим из нее краном маячила на горизонте. И позади, и впереди не слышалось ничего, кроме ленивой переклички пичуг в окаймлявшей дорогу роще да мерного плеска весел – Рейн не спал ни днем ни ночью.

Погони вроде не было – стук копыт ему лишь почудился. В очередной раз почудился…

Ну и слава Богу.

«В конце концов, – подумал беглец, – ведь никого, ни одной живой души рядом не было… А если кто смотрел в окно, разве мог меня разглядеть? С чего я вообще решил, будто за мной будет погоня?!»

Тут ему стало ужасно досадно. Вот уж показал отвагу, нечего сказать! Бежал, как нашкодивший мальчишка… Хотя. Кто это сказал: «лучше позорно бежать, чем храбро болтаться на виселице»? Кто-то, верно, из великих европейских умов. И никогда ведь не докажешь, что не ты напал, а на тебя напали. Как говорят, опять же – были ложки, не было ложек. Судье не объяснишь.

– Господи, спаси и сохрани! – прошептал беглец и размашисто перекрестился.

Так или иначе, все обошлось – если не считать того, что приходится теперь скакать среди ночи неведомо куда, чтобы поскорее покинуть не только Вестфалию, но и вообще Священную Римскую империю…

А ведь день начинался прекрасно.

На рассвете он въехал в эти самые ворота и оказался в вольном городе Кёльне. Он был и не был похож на прочие европейские города. Каким-то хитрым образом в нем соединились возвышенная, строгая чистота готической старины, деловитая практичность суетного семнадцатого века и веселость совсем не немецкого, а скорее южного города. Запрокинув голову, молодой путешественник чуть не час простоял возле громады Кёльнского собора. Его возводили уже несколько столетий, но пока из двух башен построили только одну – и ту наполовину. Стрела подъемного крана, торчавшая прямо из нее, сама по себе стала городской достопримечательностью. Грегори – а путешественника последнее время обычно все так коротко и звали – со всей почтительностью, придерживая шпагу, поинтересовался у местного бюргера, есть ли сведения, когда будет достроен собор. Тот, несмотря на классические лысину и брюшко, предполагавшие обстоятельность, легкомысленно ответил, что никогда, и тут же позвал пропустить стаканчик. Грегори отказался. В мерцающих сумерках собора его ждала встреча с мощами трех царей – трех волхвов, возвестивших явление миру Христа. Собственно, ради этой святыни он и сделал крюк по пути на Родину.

Из храма – а Кёльнский собор уже более трех веков строился именно как грандиозное хранилище для золотого ларца с мощами – путник вышел словно просветленный. Он забрал у служки свою шпагу, дав тому серебряную монетку, отвязал коня и огляделся. От площади расходились в разные стороны улицы – с домами, похожими один на другой: у большинства нижний этаж кирпичный, а верхние, один или два, деревянные. У некоторых эти верхние этажи, по принятому в больших европейских городах обычаю, выдавались примерно на аршин над нижними, делая и без того неширокую улицу темной и прохладной. Выглядит весьма романтично, только вот к вони столь же традиционной сточной канавы, проходящей ровно по середине брусчатки, Грегори за время своего путешествия так и не привык. Все европейские города, что в Германии, что во Франции, пахнут одинаково, только какие-то повонючее.

Грегори улыбнулся про себя, вспомнив, как ему с хохотом рассказывал один бургундский кузнец, поправлявший подковы: «Будете подъезжать к Парижу – сначала почувствуете запах, а не пройдет и получаса, как увидите городские стены – ха-ха-ха! И эти голодранцы еще именуют себя столицей королевства! Ха-ха! Выскочки и невежи, не знающие толком ни как молиться, ни как помыться. Виданное ли дело: сам король – этот беспутный прощелыга и еретик Анри – меняет веру как девок. Да, каков государь, таково и государство. Ничего, возродится еще наше герцогство – помяните мое слово, месье, возродится!»

«Да, – отгоняя воспоминания, покачал головой Грегори, – и представить нельзя, чтобы у нас дома простой кузнец столь же вольготно крыл своего Государя… даже представить… Впрочем, чтобы монарх добровольно менял веру – такого тем паче представить невозможно. А тут это за норму. И не то, что сами короли перекрещиваются туда-обратно, так зачастую и подданных заставляют. Как говорят в Германии, «чья власть, того и вера!». Если местный курфюрст или герцог стал поклонником богохульника Лютера – добро пожаловать всем подданным в лютеранство. А ежели народился добрым католиком – тогда все! – смерть протестантам! Все будем строгой католической веры. И ничего – живут люди: радуются, женятся, детей рожают да добро наживают. Может, так оно и можно? Бог-то один – как любят говорить нынешние ученые-философы, а вероисповедание – уже вопрос традиции»…

Эти греховные мысли давно уже одолевали Грегори, и вот, пока он окидывал взором Кёльнские башни, – снова полезли ему в голову… Фу! Он тряхнул головой так, что шляпа едва не слетела на мостовую.

Портить утро глупыми философствованиями совершенно не хотелось. За городской стеной дышалось свободнее, и всадник повернул коня в сторону реки. В большой торговый порт по Рейну приходили корабли и лодки, груженные разнообразнейшим товаром, отсюда отчаливали суда, на которых купцы везли изделия цехов и мануфактур в разные города и страны.

Приезжий полюбовался сверкающим в утренних лучах широченным Рейном, посмотрел, как сворачивают паруса матросы торговых шхун, как с веселой песней тащат с баркасов на берег корзины с рыбой и ободранные бараньи туши. И вдруг вспомнив, что вчера только обедал, а ужинать не пришлось, отправился искать трактир.

На углу широкой площади он нашел заведение, в дверях которого горделиво застыл самолично хозяин, ничуть не похожий на обычного бюргера, – у него не было ни выпирающего из-под холщовой рубахи брюха, ни пушистых усов до подбородка, ни лысины. Был он высок и худощав, в красном сафьяновом камзоле без рукавов и в красных же башмаках на деревянной подошве.

– Ищете, где остановиться, господин? – дружелюбно спросил он приезжего.

И тот, сразу почувствовав к хозяину расположение, ответил:

– Кажется, уже нашел.

– Тогда слезайте с коня. Мой сын отведет его в стойло, напоит и накормит… Эй, Хайнц, живо сюда! Судя по выговору, вы приезжий. Откуда пожаловали? Не из Баварии?

Трактирщик был определенно человеком опытным, привычным ко всякого рода постояльцам – кто только не приезжает в славный город Кёльн, – однако ответ путника все же его изумил.

– Что вы говорите! – Хозяин удивленно задрал брови. – Никогда в жизни не видел живого московита! Но выглядите вы вполне нормальным европейцем.

– Надеюсь, – безо всякой обиды ответил приезжий.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять, и, когда он ловко соскочил с коня, кинув поводья подбежавшему мальчугану, оказалось, что он высок и весьма ладно сложен. Аккуратно выбритое лицо, тронутое дорожным загаром, обрамляли светлые кудри, отпущенные по последней местной моде ниже плеч и еще не совсем развившиеся после того, как пару дней назад над ними поработал цирюльник. Одет московит был в длинный модный камзол – малиновый с серебряными пряжками, широкие плисовые штаны и идеально гладкие чулки, белизну которых почти не испортила дорожная пыль. Башмаки, определенно голландские, с вытянутыми носами и тоже с серебряными пряжками, даже вызвали зависть хозяина – в Кёльне таких не делают!

«Ну и горазды же врать эти иезуиты! – подумал про себя с ухмылкой немец, провожая гостя. – Каждый знает: московиты носят бороды до пояса, а на головах меховые шапки высотой с печную трубу! К тому же у их мужчин одежда длиннее, чем у женщин, и летом они всегда разодеты в жаркие меха… Если этот папский шпион – московит, то я, пожалуй, сам экселенца Борджиа, ну-ну…». Трактирщик всегда интересовался рассказами своих клиентов и постояльцев о дальних странах и чужих обычаях и почитал себя не без оснований крупнейшим знатоком европейской географии.

Возле печи хлопотала женщина лет на десять моложе хозяина, в опрятном чепчике и в фартуке, из-за крахмала похожем на вздувшийся парус.

– Моя супруга Анне, – представил женщину хозяин. – А могу я узнать имя нашего уважаемого гостя?

– Григорий, – сделав небольшую паузу, отозвался молодой человек. – В Голландии меня обычно называли Грегом Кольдером, а в Англии – Грегори Коулдом. Или просто – Грегори. Словом, кому как нравилось.

 

– Гре-го-рий! Гре-го-ри! – раскатисто повторил хозяин. – Очень хорошее имя. И вы прекрасно говорите по-немецки!

«Интересно, как тебя на самом деле зовут, папская ищейка. Может, Грегорио или просто Горио?» – подумал хозяин про себя.

Приезжий явно испытал удовольствие от похвалы.

– Ну, немецкий-то я просто начал учить раньше прочих языков, да и нравится он мне больше всех.

– О! Так вы знаете и какой-то другой язык?

– Знаю, но, конечно, похуже. Французский, шведский, английский.

Трактирщик восторженно прищелкнул языком.

– Так молоды, а выучили столько премудростей! Словно настоящий кардинал! А итальянский не знаете? Нет? Никогда не приходилось бывать в Риме? Господи, зато польский знаете немного?.. Пф! Не представляю, как можно было его выучить.

Григорий вдруг расхохотался. Последнее замечание хозяина ему пришлось почему-то по душе.

Трактирщик продолжал не без иронии демонстрировать свою недюжинную наблюдательность:

– Давайте попробую угадать, зачем вы здесь… Три короля?

– В точку, – удивился Григорий. – Оказаться в Вестфалии и не прикоснуться к величайшей святыне христианского мира…

– Я-то сразу вижу – вы не купец, не моряк, не солдат…

– А кстати! – торопливо перебил его русский. – Кто-нибудь в Кёльне имеет представление, когда будет достроен собор? Что-то я не заметил на башнях ни одного каменщика.

– Никогда.

– Ого, я сегодня уже слышал такой ответ!

– Неудивительно. По легенде, Кельн будет жить и процветать, пока собор не будет достроен, – ухмыльнулся трактирщик, и крайне довольный собственной проницательностью – влет раскусил молодого иезуита! вот что значит знать правду о дальних странах и народах! – удалился в сторону кухни.

Словом, с утра день русского дворянина Григория Колдырева (вопреки всем подозрениям трактирщика, это действительно был русский и так его на самом деле звали), оказавшегося в дальних странах по воле Посольского приказа, складывался как нельзя удачнее. И ничто, совершенно ничто не предвещало его бурного продолжения и самого ужасного завершения.

Особое удовольствие от позднего завтрака доставляло то, что столы трактирщик выставил на свежем воздухе. Вот что Григорию нравилось! «Эх, таких столов да лавок прямо на зеленой мураве широких московских площадей мне будет не хватать, – размышлял он. – Наши-то набьются как селедки в бочку, чад, гам, теснота… А здесь сидишь, сам себе господин, людей разглядываешь, а они – тебя. Европа!»

Прямо над Григорием размещалась веселая вывеска, которую сразу не приметил: она изображала толстого бюргера, держащего в руке колбасу и уже откусившего от нее. А колбаса у хозяина, ничуть не напоминавшего толстяка с картинки, и впрямь была отменная, не зря немцев все называют колбасниками!

Итак, молодой путешественник сидел за массивным столом, поглощая уже вторую вкуснейшую колбасину и запивая ее не менее вкусным местным рейнским. Он похвалил вино хозяину – этот европейский обычай оценивать вино ему тоже очень нравился, – и тот сразу принес второй кувшин, сообщив, что это из другой бочки и за счет заведения.

Особой разницы Григорий, если честно, не заметил, но впал в совсем уж благодушное и мечтательное настроение. Разглядывая растущий прямо из-под стены трактира виноград, он думал о том, что надо бы чтобы в Москве вот так же выставляли столы.

«Правда, не зимой, – уточнил он смелый план и даже ухмыльнулся, представив красноносых мужиков в тулупах, выковыривающих пальцами из чарок замерзшее хлебное вино. – И, конечно, не осенью. Дождь да ветер. И лучше не весной. Зябко еще, пока снег-то не сошел. А вот летом – красота!.. Хотя летом, признаться, будет слишком жарко».

Харчевня расположилась неподалеку от известного всей Европе Кёльнского университета. Здание, возведенное полтора века назад, высилось в конце улицы, Григорий рассматривал его четкие, строгие линии, – хотя, сказать по чести, к концу второго кувшина они стали не такими уж четкими и строгими, – как вдруг на улице вспыхнула ссора.

Ссорились несколько молодых людей, по виду – студентов: визгливо бранясь, они наскакивали на молодого мужчину несколько их постарше. Тот же, встав в позу, выдающую полнейшее презрение, и даже скрестив руки на груди, выслушивал оскорбления с усмешкой.

– Проваливай из нашего университета, хам, солдатня! – вопил со вкусом завитый и румяный молодец со свисающей из левого уха бриллиантовой сережкой. – Благородная наука не для тебя!

– Тебе бы только своими железками в кузнице ворочать! – захохотал другой, видом покрепче и посильнее, но с таким же неестественным румянцем. – И ты еще рассуждаешь о том, чего твоим плебейским мозгам в жизни не понять!

– А мы сродни римским патрициям! Мы не боимся замшелых запретов! – крикнул третий.

– Да куда ему! – возопил студент с сережкой. – Конь дубовый! Я знаю, у него это по наследству – и отец его такой же тупоголовый вояка, а дед тот вообще…

– А вот отца и деда трогать, господа, не стоило, – негромко сказал объект насмешек.

В тот же миг в руке его сверкнула шпага – никто и не заметил, когда он успел выхватить клинок. Один незаметный взмах – и бриллиантовая серьга шлепнулась на землю, а вслед за тем нарумяненную щеку украсила небольшая в вполвершка косая царапина, из тех что заживают у юношей уже к следующему утру, не оставляя, к их разочарованию, даже намека на мужественный боевой шрам. Однако молодчик заверещал так, словно его проткнули насквозь.

Его обидчик медленно вложил шпагу в ножны и проговорил подчеркнуто спокойно, словно ничего только что и не произошло, но Григорий его хорошо слышал:

– К вашему сведению. Предки мои воинами не были. Правда, имели прямое отношение к оружию. И отец, и дед у меня – оружейники, и я ими горжусь. Сережку подбери, сопляк, починишь у ювелира, а я считаю на этом сатисфакцию достаточной…

Вполоборота развернувшись на каблуках, он явно собирался уйти, но тут секундная оторопь его обидчиков прошла – и шпаги разом оказались в руках всех пятерых.

И тут студент, названный солдафоном, вполне оправдал свое прозвище. Выпад в спину он отбил молниеносным движением без замаха, с полуоборота, казалось, даже не обернувшись и не видя соперника, а лишь предвосхищая направление удара. Его шпага стремительно замелькала, выписывая в воздухе странные фигуры на уровне лиц противников и неожиданно ударяя – то слева, то справа – по плечам и рукам нападавших. И если бы он рубил по-настоящему – лезвием, то юнцы вполминуты остались бы с резаными ранами, а кто-то, может, и без руки. Но удары плашмя тяжелой мушкетерской шпаги, коя была длинней оружия его противников чуть не в полтора раза, лишь оставляли ссадины и синяки – не калеча нападающих.

Лицо защищавшегося при этом даже не раскраснелось, более того – выражало откровенное удовольствие.

– Раз вам так хочется, готов обучить вас своей солдафонской науке! – повысил он голос. – Что, содомиты паршивые, боитесь подступиться? Ну что же вы? Шпага – не алебарда, это не так уж страшно… Ну, вперед!

Содомиты!

Слово, произнесенное студентом, разом все объяснило Григорию.

Не раз доводилось ему слышать, что при университетах Европы нонче возникают компании юношей, несколько, скажем, излишне увлеченных просветительскими идеями. Конечно, в этом заключается определенная опасность – содомский грех осуждается не одной только Церковью… однако в крупных городах у них всегда находятся влиятельные покровители – тайна объединяет и связывает верной порукой, говорят, они образуют потаенные общества, которых иной раз опасаются даже власти…

Григорий сам не понял, как оказался не за столом, а на улице – и со шпагой в руке.

– Господа! Впятером на одного – нечестно, вы так точно потеряете право называться мужчинами…

Одинокий вояка бросил лишь один взгляд на человека, неожиданно вставшего рядом с ним. У «солдафона» было хорошее лицо – с правильными, крупными чертами, украшенное пушистыми, ржаного цвета усами, и неожиданно по-детски светло-голубыми глазами.

Студенты не ожидали вмешательства и дрогнули, чем усатый и не замедлил воспользоваться. Одного он пресильно треснул шпагой прямо по предплечью возле гарды. Противник был без обычных для поединка длинных – в локоть – перчаток из толстой кожи, а потому, истошно завопив, выронил короткую шпагу с замысловато украшенным эфесом, и, затряся рукой, отскочил в сторону. Другого «солдафон» – как бы продолжением того же изогнутого удара – угостил плашмя по широкополой шляпе с пижонскими цветными перьями. Тот закачался и рухнул на задницу, нелепо уставившись в глубину улицы. «Были бы мозги – наверняка получил бы сотрясение мозга», – глядя на осоловевшего студента, вспомнил старую шутку Григорий.

Тут-то противники и показали спины – хотя в данном случае, скорее, зады. И Григорий удержаться не сумел. Поступил, признаемся, неблагородно. Проводил одного из замешкавшихся студентов, легонько ткнув острием шпаги в то место, которое служило самым ярким выражением его свободомыслия. Вновь раздался отчаянный вопль, и вся компания резво припустила прочь, провожаемая дружным хохотом русского и немца.

Только тогда усатый повернулся к неожиданному союзнику:

– Спасибо. Я бы и сам справился, но всегда приятно, когда кто-то встает с тобой плечом к плечу…

– Я, вообще-то, прибыл с миротворческой миссией… Честно, думал вас с ними разнять. Но соблазн оказался слишком велик.

– Господи, кого только не носит земля германская! Стыдно за родину, право слово. А ведь их становится все больше и больше, вон, даже в университете завелись, выживают постепенно честных христиан…

– Не переживайте, добрый господин. – Григорий приятельски хлопнул «солдафона» по плечу и уверенно сказал: – Это всё наносное. Неприятные, но временные плоды свобод и просвещения. Вскоре они исчезнут сами собой.

– Хотелось бы верить, – вздохнул немец.

– А как иначе! Влечение мужчины к мужчине есть всего лишь порождение ущербного разума, противоречащее законам Бога и природы – ведь родить друг от друга они не смогут, а значит – обречены на вымирание!

– Золотые слова, – вынужден был признать рыжеволосый. И протянул руку: – Меня зовут Фриц.

– Григорий.

Ладонь немца оказалась сухой и крепкой.

«На Руси такого безобразия уж точно никогда не будет», – подумал Григорий. На секунду представил себе, как по улицам Москвы неприкрыто, не таясь, идут парадом сотни напомаженных, нарумяненных мужчин в женских платьях, и прыснул в кулак. Нет, милостивые государи, такое возможно только в ошалевшей Европе, но уж никак не дома…

– Что вас так развеселило? – спросил Фриц.

– А, пустое. Лезет в голову чушь всякая… Выпьете со мной? Здесь отличное рейнское.

Фриц развел руками:

– Увы! Мне давно уже нужно быть в другом месте. Простите, дружище! Возможно, нам еще повезет встретиться?

– Все возможно в этом мире, – философски заметил русский. – Желаю доброго здравия.

И вернулся к себе за стол. Столь лихая виктория, к тому же на виду у нескольких милых трактирных служанок, которые разрумянившись, с восторгом смотрели на победителей, – все это окончательно привело Григория в радостно-залихватское безоблачное настроение. Допивая второй кувшин, он уже строил планы, к какой из фройляйн стоит повнимательнее подкатить за ужином, а пока решил снова отправиться в порт. Поглазеть на форму и оснастку европейских судов да, может, поболтать с кем из матросов. Последнее время морская тема его стала особенно занимать… Сильно навеселе, он кивнул хозяину, выбрался из-за стола и побрел по пустынным улочкам к Рейну.

1. Вестфалия — историческая область на северо-западе Германии.2. Священная Римская империя (германской нации) (962 – 1806) – государственное образование со сложной иерархией, в котором доминировала Германия. В лучшие свои годы простиралась от Балтики до Средиземного моря, однако императорская власть была в этом конгломерате независимых государств, по сути, символической.3. Работы на южной башне собора были прекращены в XV веке, и на высоте 50 метров застыла огромная лебедка – ручной подъемный кран. В таком виде немецкий долгострой простоял 400 лет.4. Объединение французских земель вокруг Парижа в XV–XVI веках шло не менее трудно, чем «сбирание русских земель» московскими князьями. В этом плане отношения королей и Великого Герцогства Бургундского весьма напоминают перипетии истории Москвы и Господина Великого Новгорода, правда в гораздо более жестком и циничном варианте. Порой лишь хитрость и беспринципность монархов удерживали Францию от распада и новых витков религиозных войн. «Париж стоит обедни», – говаривал самый популярный монарх Франции и положительный герой бесчисленного множества исторических романов, пьес и фильмов Генрих IV Наварский: ему пришлось трижды сменять вероисповедание в угоду политической конъюнктуре. На это и намекает кузнец.5. В середине XVI века в Ватикане осознали опасность протестантства и запустили механизм, который получил название Контрреформации. Деятельными усилиями пап римских Пия V и Сикста V протестанты были полностью изгнаны из Италии и Испании. С Францией, а особенно Германией, было сложнее. Приходилось использовать и привычные «дедовские» методы инквизиции, и новые приемы, на которые большими мастерами оказались иезуиты. Шпионские сети были раскинуты по всем протестантским землям Германии. Прямо как в песенке из мюзикла «Три мушкетера»: «Войдешь в трактир – сидит шпион, войдешь в сортир – сидит шпион, а не войдешь – известно кардиналу». А между тем Германия медленно, но верно катилась к катастрофе Тридцатилетней войны (1618–1648).6. Посольский приказ (1549–1720) – первое дипломатическое ведомство России.7. К чести Европы, в те времена она боролась с безнравственностью активно и успешно. Большинство реляций вовсю действовавшей и в XVII веке Инквизиции касалось не ведьм, а именно случаев «содомского греха».

Владимир Мединский. Стена - Александр Петроченков — LiveJournal

Очевидно автор стремился написать авантюрный исторический роман с мистическими нотками, имея в качестве примера итальянца Умберто Эко, испанца Артуро Переса-Риверте или американца Дэна Брауна. Увы, приходится признать, что начинающий беллетрист Владимир Мединский пока не обладает талантами ни первого, ни второго, ни даже третьего. Получилось что-то довольно невнятное, вроде жанрового винегрета. Издатели рекламируют роман как российскую версию «Трех мушкетеров», хотя и тут перегибают палку, так как Мединский явно не Дюма. В аннотации говорят, что это детективный роман. Но и это не так: детективы пишут по довольно четким законам жанра, а в данном случае автор даже не решил для себя, какой именно детектив он пишет — шпионский или криминальный.

В своем романе Мединский обратился к эпопее осады Смоленска 1609–1611 годов польским королем Сигизмундом III. Армия Сигизмунда состояла не только из поляков, но также из наемных солдат всей Европы — литовцев, венгров, немцев, украинцев, русских… Польскому королю противостоит московский боярин воевода Смоленской крепости Михаил Шеин. Насколько я понимаю, прототипом Шеина послужил выдающийся государственник тов. Сталин. Эта догадка подтверждается тем, что в романе Мединского начальник тайного сыска и заплечных дел мастер зовется Лавр Павлиныч. Этот лысый, поблескивающий своими круглыми очочками персонаж, явно срисован с Лаврентия Берии.

Мединскому не удалось совладать с мощным фонтаном своих идей, в результате в романе возник сумбурный жанровый перебор: зачем-то введена идея про золото тамплиеров, спрятанное в Смоленске, которое упорно ищут на протяжении всего романа. Именно это мифическое золото якобы не позволяет Сигизмунду уйти от Смоленска, так как ему нечем платить своим наемникам. Но даже самому наивному читателю ясно, что эта выдумка противоречит исторической истине. Это превращает весь роман в сплошную выдумку. У Сигизмунда были совсем другие мотивы, хотя с деньгами у него действительно были проблемы. В отличие от деспотических самодержцев Московии, Сигизмунд был избранным королем, а Речь Посполита буквально означает «республика». Поэтому все попытки Мединского свести осаду Смоленска к религиозной войне, в которой польский король стремился якобы уничтожить православие, могут быть приняты за чистую монету только теми, кто совершенно не знает истории. В республике избранному чиновнику (и королю) важна поддержка всех подданых, независимо от вероисповедания. Хотя РПЦ пытается внушить нам, будто во времена смуты происходила религиозная война, направленная против православной России. В европейской армии Сигизмунда были представлены разные религии — католики, протестанты и множество православных. Одних только запорожских казаков в его армии было 16 тысяч. И пришел он вовсе не для завоевания православной Московии, а для возвращения польских земель, прекращения гражданской войны и смуты. Смоленск ведь долгое время находился в составе Польши, как до Сигизмунда, так и после.

Я не историк, но все-таки читал кое-какие книги историков об осаде моего родного Смоленска. Поэтому осмелюсь утверждать, что по книге Мединского изучать историю смутного времени можно примерно так же, как по фильмам второй части «Утомленных солнцем» Никиты Михалкова изучать историю Второй мировой войны. Эта книга прежде всего является православной проповедью, тяжеловесной религиозной пропагандой, упакованной в красивый фантик приключенческого романа, а вовсе не учебником истории.

«Лжица — небольшая ложечка, которой священник берет из Чаши частицу причастия и дает каждому из причащающихся», — сообщает нам Владимир Мединский.

Лжи в романе действительно много. Всего и не перечтешь. Автор всячески смягчает и искажает ужасающе бесчеловечную картину осады, во время которой ради деспотического тщеславия московского боярина Шеина было уничтожено — уморено голодом и болезнями — все население города Смоленска. Точных данных нет, но Смоленск был вторым по величине и богатству городом Московии с населением, включая посадских людей, не менее 50 тысяч человек. А еще в крепости были крестьяне из окрестных сел и деревень. Перед приходом Жигмонда (как тогда русские называли Сигизмунда) Шеин сжег посад в Заднепровье вместе со всеми домами, церквами, кузнями, мастерскими, ремеслами, складами и скотом, чтобы врагу ничего не досталось. А всего в огромной Смоленской крепости находилось по данным разных историков от 80 до 110 тысяч человек.

Король Сигизмунд, а затем и московская семибоярщина, после убийства воеводы Скопина и свержения царя в 1610 году, предлагали воеводе Шеину не мучать людей, а сдать крепость на почетных условиях. Выдвигались компромиссные варианты, чтобы не запятнать честь мундира воеводы, например, устроить для сотни польских гусар парад в Смоленске, и европейская осада была бы снята. Но Шеин проявил свою упертую большевистско-православную принципиальность и успешно уморил всех жителей. В конце концов крепость была сдана, когда защишать ее было уже некому. Так что героизм Шеина, которым так восхищается Мединский, мягко говоря, вызывает большие сомнения. Это Иван Сусанин отдал собстсвенную жизнь за царя, заведя отряд поляков в непроходимое болото и пожертвовав своей жизнью. А Шеин вместе со своим духовным наставником митрополитом Смоленским Сергием бездарно пожертвовал жизнью почти всех жителей Смоленска. Он военный преступник, если называть вещи своими именами, а вовсе не герой. Самодержавный род Романовых Шеина героем не считал. И другой оценки его роли в истории быть не может, если вы не православный фундаменталист.

Например, Мединский вскользь упоминает, что на вторую зиму блокады каждый день в Смоленской крепости от голода и болезней умирало по 50 человек. Полагаю, он сознательно врет. По данным, приводимым разными историками, такая смертность наблюдалась в Смоленске уже в первую зиму блокады. А во вторую зиму 1610-1611 гг. умирало по 150 человек в день! И ради чего? Чтобы крепость была сдана, а сам Шеин угодил на несколько лет в плен. Поляки захватили крепость, отремонтировали пробоины, которые нанесли ей во время осады, а затем оставались в Смоленске чуть ли не до конца столетия. Кстати, позже Михаил Шеин, отправленный царем из Москвы отвоевать Смоленск у поляков обратно, сделать этого не сумел. И тогда награда нашла героя: в 1634 году воеводе Шеину в Москве отрубили голову за измену. С удивлением отмечу, что поляки, взявшие Шеина в плен после изнурительной осады Смоленска, почему-то ничего ему не отрубили. Но Мединский о казни Шеина скромно умалчивает.

Был и другой важный момент, о котором Мединский умалчивает. Сигизмунд начал выдавать русским дворянам грамоты на право владения своими поместьями. Для этого надо было явиться к польскому королю и поклясться в верности. Множество дворян из западных областей Московии бросились в лагерь Сигизмунда под Смоленском, чтобы получить грамоты на владение поместьями. Но дворяне, находившиеся в крепости, не могли этого сделать. Поэтому в крепости был постоянно тлеющий бунт. От Шеина дворяне требовали немедленно открыть ворота, чтобы они могли получить права на свои владения. Дело доходило до драк на саблях и многочисленных случаев побегов дворян из крепости, хотя Мединский описывает только один случай, когда два дворянина закололи стрельцов, охранявших ворота, и сбежали, не объясняя зачем и почему они это сделали. Многие дворяне погибли, оказавшись по приказу Шеина в застенке, что в осадном городе означало верную смерть. Часть поместий Сигизмунд отдал своей шляхте. Поэтому многие смоленские помещики были этническими поляками, а имена поляков Пржевальского, Грибоедова, Глинки всем известны. Композитор Глинка даже совершил акробатический этюд и написал патриотическую оперу "Жизнь за царя", где русский герой гибнет от рук поляков во имя наследника Романова.

А чтобы у читателя не возникло ощущения, что его,

как лоха, разводят по малоизвестным историческим вопросам, в самом конце своего авантюрно-приключенческого сочинения Мединский вдруг пишет: «Автор благодарит Комиссию Президента по противодействию фальсификации истории за помощь в организации сбора материалов и научного рецензирования специалистами Института российской истории РАН». Типа, Мединский сам себе выдал справку, что не врет. Он ведь сам был членом и организатором этой комиссии. Между прочим, скандальная кремлевская комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории

тихо и незаметно прекратила свое существование как раз во время выхода романа «Стена». Видимо, за ненадобностью. Неужели все фальсификации российской истории на этом исчерпаны? Или в интересах России фальсифицировать историю вполне допустимо?

Читать книгу Стена Владимира Мединского : онлайн чтение

Владимир Мединский
Стена

Виктор Ерофеев
Граница
(Вместо предисловия)

История – страна мертвых. Из нее, как из загробного царства, нет верной дороги назад, в пестрое жизненное пространство, где случай спорит с закономерностью, зло прикидывается добром. История умертвляет события и героев невозможностью воссоздать истину в полном объеме, сказать собирательную, объединяющую всех правду. Только взгляд с самого верха, формирующий священные писания, способен на окончательную твердость суждений, но даже они тонут в многочисленных толкованиях и апеллируют к конкретной исторической ментальности.

Остается одно – вера. История, как пасынок религиозного сознания, определяется верой и требует послушания. Не факты формируют веру, а вера оценивает факты. Поскольку в мире нет всеобщей веры, нет и всеобщей истории.

Однако из этого безвыходного положения есть блестящий выход. Мы любим байки об исторических мертвецах. Не знаю, существует ли история без личностей, но исторические личности – находка для автора. Твори. Выдумывай. Пробуй. Как предложила одна из исторических личностей, которая, впрочем, кончила плохо. Но всякий раз хочется надеяться на лучшее или хотя бы на понимание.

Я не фанат исторического детектива, но сколько можно отказываться от того, что в классических формах сформировало твое историческое сознание, которое ты сам отчасти выбрал, а отчасти был избран им? Вот почему я готов к непосредственному оживлению героев и хорошей встряске самой истории. Более того, опираясь на популярные образцы исторических детективов, я вижу, что это – прямая дорога к авторскому успеху, к формированию собственной авторской личности.

Владимир Мединский написал книгу в лучших традициях исторического романа авантюрного жанра. Он выбрал прекрасную для детектива пору русской истории – Смутное время, которое само по себе представляет столь запутанную картину, что не поддается расшифровке. Знаток русской истории, автор взял на себя обязательство сделать каждую подробность убедительно достоверной. Детали одежды, еды, обрядов, мельчайшие подробности военной жизни – все радует пытливого читателя, который любит почувствовать собственным носом историческую пыль повествования.

В каждом достойном историческом романе есть что-то от радикального искусства комикса. Такое искусство не ценит полутона. Оно обрушивается на читателя со своей правдой о настоящих героях и подлых предателях, о вечной войне света и тьмы, к какой бы идеологии свет и тьма ни относились. У героев должно быть все красиво, вплоть до васильковых глаз, у врагов – жидкие волосы, склонность к пьянству и страсть к золоту. Кто-то скажет, что так не бывает в жизни. Но искусство детектива легко преодолевает бедность правдоподобия. Оно ищет лобового столкновения. Наши девушки прекрасны во всех отношениях, у врагов – продажные крали. Так ведь в «Тарасе Бульбе» этот прием никого не смущает. Да и враг – тот же, гоголевский. Ляхи. А за ними – вся Европа. Но с некоторыми немаловажными исключениями.

В «Стене» задача военно-патриотического детектива – угадай предателя – решена профессионально. Никогда не угадаешь, пока не дочитаешь до конца. От книги не оторваться. Описывая известные события героической обороны Смоленской крепости в 1609–1611 гг., Мединский складывает уничтоженные предательством трупы в таком порядке, не жалея даже самых трогательных созданий, что забываешь порою, кто с кем борется, – хочется быстрее выйти на финишную прямую разгадки интриги. Как и полагается в классном детективе, эта интрига не ограничивается смоленским местом действия: она раскручивается в международном масштабе, затрагивает тайные могущественные секты, взлетает к помыслам папы римского, и таинственному флоту крестоносцев, опускается в подвалы, набитые не только порохом, но и золотом, – все будоражит воображение.

Но и сама по себе война, вплетенная в интригу предательства, показана масштабно, от Сигизмунда III Вазы, оказавшегося в книге в буквальном смысле голым королем, до наших, обрызганных вражьей кровью богатырей, от чванливых, заживо мертвых (и потому их совсем не жалко) врагов до вдумчивого, сверкающего очочками прародителя советского энкэвэдэшника с нарочитым именем-отчеством, от европейского борделя до православных аскетов и схимников. Возможно, самым живым героем, не слишком затронутым поэтикой комиксов, оказался в книге не главный витязь Григорий, из типичного «мгимошника» XVII века превратившийся в воина, но человек с исторически мучительной судьбой, оставшейся за бортом повествования, – Михаил Шеин, смоленский воевода. Автор назначил своему герою яркую детективную судьбу, о которой мы умолчим.

Однако его реальный исторический «прототип» не менее интересен: остановив поход поляков на Москву, спасая жену и детей, раненый, он сдастся полякам в плен, окажется на долгие годы в темнице, вернется домой – и проиграет следующую войну. В зеркальном отражении истории он из героя-блокадника, защищающего Смоленскую крепость, превратится в неудачливого полководца 1632 года, осадившего Смоленск, – его казнят (по оговору, предвещавшему судьбы сталинских жертв) как польского агента в 1634 году.

Страшно и непонятно Смутное время. В книге само слово «Стена» приобретает значение не столько крепостного сооружения, сколько символа раскола цивилизации на своих и чужих, словно мы повторяем уроки Данилевского и Шпенглера о несовместимости понятий. Но, невольно отвлекаясь на историю самого Смоленска, в голове рождается еще одна тема – тема границы. По какому такому рубежу она проходит? В книге монах авторитетно утверждает, что дело не в нации, а в вере. Только ли?

Граница между Европой и Россией до сих пор проходит не на карте, а в голове. Каждый ее вычерчивает самостоятельно. Идея «Стены» нередко похожа на ментальный реванш. Нас столько раз Запад выставлял дикарями и схизматиками, что хочется наконец развернуть пушки в другую сторону и подчеркнуть всю человеческую слабость тогдашней и всегдашней Европы. Молодой боярин Григорий, путешествуя по Европе, призван указать на моральную и физическую нечистоплотность континента, который в книгах своих путешественников столь жестоко высмеял и высмеивает нравы нашего государства – вплоть до сегодняшнего дня. И потому Григорий, показательный «советский» дипломат, местами, как мне казалось, словно переселившийся в XVII век из молотовского министерства моего детства, со страниц «Хорошего Сталина», видит не столько полотна итальянского Ренессанса и победы ученых, сколько грязные улицы Парижа, полные вони, и грязные папские намерения огнем и мечом выжечь неподвластное ему православие.

Однако соблазны Европы нежны и коварны. Они впиваются в душу не только целомудренной героини романа, но в «душу» всего пограничного Смоленска. Главный предатель «Стены» – это всего лишь отрыжка сомнений и терзаний будущей смоленской «шляхты». Только сорок лет польской оккупации – но как же их перекосило, этих смоленских людей! Ведь мы помним по воспоминаниям мемуариста Льва Эндельгардта, что, даже когда Смоленск перестал посылать своих людей в польский сейм и утратил статус города Магдебургского права, они еще весь XVIII век читали польские книги, желали жениться только на польках и (Господи, прости их!) презирали самодержавную Россию. Вот вам и другой детектив – детектив европейского соблазнения, с которым подсознательно борются на стенах Смоленской крепости наши высшей пробы герои.

Смоленск – город мучеников из взорванной в финале книги церкви. Смоленск – предместье Катыни. Смоленск – скандальные архивы обкома партии, попавшие в руки немцев. Смоленск – авиакатастрофа. Вот граница разума. Помню, как недавно, приехав в Смоленск, я удивился обилию у мужчин польских усов. Неужели это тоже с тех «смутных» пор осталось? А моя мама как-то сказала мне, что мои предки связаны со Смоленском – может, поэтому я задаю такие вопросы?

Но нет. Граница проходит не только по рациональному признаку. И здесь мы подходим к самому ответственному моменту романа Владимира Мединского. Все время осады нашим воинам словно помогает (или им кажется, что помогает?) что-то необычное. Мистические птицы. Мистические знаки. Мистические сны. А почему? Просто, Бог на нашей стороне. Вот так просто и ясно. Мы проиграем, пролив реки крови, время такое – смутное. Но будущее будет за нами. Большая добрая война с Польшей за сбор русских земель снова начнется от Ключа-города, нашего Смоленска. Пепел и алмаз сердца! Здесь вновь рождается тема веры. Веры, которая дает человеку силу преодолевать историю, что, как ни верти, всегда была и остается Смутным временем. Другим она нас, их, всех никогда не баловала. Этим мы все: русские, поляки, европейцы – без исключения схожи, разница – незначительная.

Книга Владимира Мединского рассчитана на двойной читательский интерес. Детектив приковывает к себе хитросплетением острой интриги. Историческая точность вызывает желание узнать больше о тех смутных, но ярких временах, о его героях эллинского масштаба.

И если, закрыв книгу, вы захотите прочесть об истории России что-то еще, посмотреть талантливый исторический фильм, расспросить своих детей, о чем им рассказывает в школе учитель истории, или, может, самому, посадив детей на диван, пересказать эту впечатляющую историю борьбы, гибели и победы Смоленска, – значит, это удача автора. С чем я его и поздравляю!

Любовь к истории – верный путь к самопознанию.

Автор выражает признательность: ведущему специалисту Института российской истории РАН, д-ру. ист. наук Людмиле Морозовой;

руководителю Издательства Московской Патриархии, протоиерею Владимиру Силовьеву;

капитану сборной России по историческому средневековому бою, руководителю центра исторического фехтования «Эскалибур» Андрею Зимину;

профессору Московской духовной академии, протодиакону Андрею Кураеву, писателю Виктору Ерофееву

и, самое главное, Марине – за помощь,

консультации и ценные советы.

Отдѣлъ 1
Пером и шпагой (1609. Июль – август)

Азов славен, Смоленск грозен.

Народная поговорка


Неудачный день (1609. Август)

Всадник гнал коня до самой городской стены и лишь у ворот заставил себя натянуть поводья. Выезжая из города, он даже голову опустил – казалось, стражники обязательно заметят его бледность и лихорадочные глаза и прикажут остановиться. Но солдаты даже не посмотрели на проезжего: мало ли их тут шастает взад-вперед. Время ночной стражи не наступило – мост опущен, решетка ворот поднята – ну так и пускай себе едет с Богом… Несет куда-то из города на ночь глядя, но это ведь не наше дело, правда? В Северной Вестфалии1
  Вестфалия — историческая область на северо-западе Германии.

[Закрыть] хватает придорожных трактиров, чтобы найти ночлег.

Проехав шагом по мосту, путник вновь пустил коня галопом. Небо из синего делалось бледно-лиловым, дорога тонула в вечернем сумраке, с реки наползали белесые полосы тумана.

Когда всадник решился оглянуться, городских стен уже не было видно. Только громадная башня Кёльнского собора с торчащим из нее краном маячила на горизонте. И позади, и впереди не слышалось ничего, кроме ленивой переклички пичуг в окаймлявшей дорогу роще да мерного плеска весел – Рейн не спал ни днем ни ночью.

Погони вроде не было – стук копыт ему лишь почудился. В очередной раз почудился…

Ну и слава Богу.

«В конце концов, – подумал беглец, – ведь никого, ни одной живой души рядом не было… А если кто смотрел в окно, разве мог меня разглядеть? С чего я вообще решил, будто за мной будет погоня?!»

Тут ему стало ужасно досадно. Вот уж показал отвагу, нечего сказать! Бежал, как нашкодивший мальчишка… Хотя. Кто это сказал: «лучше позорно бежать, чем храбро болтаться на виселице»? Кто-то, верно, из великих европейских умов. И никогда ведь не докажешь, что не ты напал, а на тебя напали. Как говорят, опять же – были ложки, не было ложек. Судье не объяснишь.

– Господи, спаси и сохрани! – прошептал беглец и размашисто перекрестился.

Так или иначе, все обошлось – если не считать того, что приходится теперь скакать среди ночи неведомо куда, чтобы поскорее покинуть не только Вестфалию, но и вообще Священную Римскую империю…2
  Священная Римская империя (германской нации) (962 – 1806) – государственное образование со сложной иерархией, в котором доминировала Германия. В лучшие свои годы простиралась от Балтики до Средиземного моря, однако императорская власть была в этом конгломерате независимых государств, по сути, символической.

[Закрыть]

А ведь день начинался прекрасно.

На рассвете он въехал в эти самые ворота и оказался в вольном городе Кёльне. Он был и не был похож на прочие европейские города. Каким-то хитрым образом в нем соединились возвышенная, строгая чистота готической старины, деловитая практичность суетного семнадцатого века и веселость совсем не немецкого, а скорее южного города. Запрокинув голову, молодой путешественник чуть не час простоял возле громады Кёльнского собора. Его возводили уже несколько столетий, но пока из двух башен построили только одну – и ту наполовину. Стрела подъемного крана3
  Работы на южной башне собора были прекращены в XV веке, и на высоте 50 метров застыла огромная лебедка – ручной подъемный кран. В таком виде немецкий долгострой простоял 400 лет.

[Закрыть], торчавшая прямо из нее, сама по себе стала городской достопримечательностью. Грегори – а путешественника последнее время обычно все так коротко и звали – со всей почтительностью, придерживая шпагу, поинтересовался у местного бюргера, есть ли сведения, когда будет достроен собор. Тот, несмотря на классические лысину и брюшко, предполагавшие обстоятельность, легкомысленно ответил, что никогда, и тут же позвал пропустить стаканчик. Грегори отказался. В мерцающих сумерках собора его ждала встреча с мощами трех царей – трех волхвов, возвестивших явление миру Христа. Собственно, ради этой святыни он и сделал крюк по пути на Родину.

Из храма – а Кёльнский собор уже более трех веков строился именно как грандиозное хранилище для золотого ларца с мощами – путник вышел словно просветленный. Он забрал у служки свою шпагу, дав тому серебряную монетку, отвязал коня и огляделся. От площади расходились в разные стороны улицы – с домами, похожими один на другой: у большинства нижний этаж кирпичный, а верхние, один или два, деревянные. У некоторых эти верхние этажи, по принятому в больших европейских городах обычаю, выдавались примерно на аршин над нижними, делая и без того неширокую улицу темной и прохладной. Выглядит весьма романтично, только вот к вони столь же традиционной сточной канавы, проходящей ровно по середине брусчатки, Грегори за время своего путешествия так и не привык. Все европейские города, что в Германии, что во Франции, пахнут одинаково, только какие-то повонючее.

Грегори улыбнулся про себя, вспомнив, как ему с хохотом рассказывал один бургундский кузнец, поправлявший подковы: «Будете подъезжать к Парижу – сначала почувствуете запах, а не пройдет и получаса, как увидите городские стены – ха-ха-ха! И эти голодранцы еще именуют себя столицей королевства! Ха-ха! Выскочки и невежи, не знающие толком ни как молиться, ни как помыться. Виданное ли дело: сам король – этот беспутный прощелыга и еретик Анри – меняет веру как девок. Да, каков государь, таково и государство. Ничего, возродится еще наше герцогство – помяните мое слово, месье, возродится!4
  Объединение французских земель вокруг Парижа в XV–XVI веках шло не менее трудно, чем «сбирание русских земель» московскими князьями. В этом плане отношения королей и Великого Герцогства Бургундского весьма напоминают перипетии истории Москвы и Господина Великого Новгорода, правда в гораздо более жестком и циничном варианте. Порой лишь хитрость и беспринципность монархов удерживали Францию от распада и новых витков религиозных войн. «Париж стоит обедни», – говаривал самый популярный монарх Франции и положительный герой бесчисленного множества исторических романов, пьес и фильмов Генрих IV Наварский: ему пришлось трижды сменять вероисповедание в угоду политической конъюнктуре. На это и намекает кузнец.

[Закрыть]»

«Да, – отгоняя воспоминания, покачал головой Грегори, – и представить нельзя, чтобы у нас дома простой кузнец столь же вольготно крыл своего Государя… даже представить… Впрочем, чтобы монарх добровольно менял веру – такого тем паче представить невозможно. А тут это за норму. И не то, что сами короли перекрещиваются туда-обратно, так зачастую и подданных заставляют. Как говорят в Германии, «чья власть, того и вера!». Если местный курфюрст или герцог стал поклонником богохульника Лютера – добро пожаловать всем подданным в лютеранство. А ежели народился добрым католиком – тогда все! – смерть протестантам! Все будем строгой католической веры. И ничего – живут люди: радуются, женятся, детей рожают да добро наживают. Может, так оно и можно? Бог-то один – как любят говорить нынешние ученые-философы, а вероисповедание – уже вопрос традиции»…

Эти греховные мысли давно уже одолевали Грегори, и вот, пока он окидывал взором Кёльнские башни, – снова полезли ему в голову… Фу! Он тряхнул головой так, что шляпа едва не слетела на мостовую.

Портить утро глупыми философствованиями совершенно не хотелось. За городской стеной дышалось свободнее, и всадник повернул коня в сторону реки. В большой торговый порт по Рейну приходили корабли и лодки, груженные разнообразнейшим товаром, отсюда отчаливали суда, на которых купцы везли изделия цехов и мануфактур в разные города и страны.

Приезжий полюбовался сверкающим в утренних лучах широченным Рейном, посмотрел, как сворачивают паруса матросы торговых шхун, как с веселой песней тащат с баркасов на берег корзины с рыбой и ободранные бараньи туши. И вдруг вспомнив, что вчера только обедал, а ужинать не пришлось, отправился искать трактир.

На углу широкой площади он нашел заведение, в дверях которого горделиво застыл самолично хозяин, ничуть не похожий на обычного бюргера, – у него не было ни выпирающего из-под холщовой рубахи брюха, ни пушистых усов до подбородка, ни лысины. Был он высок и худощав, в красном сафьяновом камзоле без рукавов и в красных же башмаках на деревянной подошве.

– Ищете, где остановиться, господин? – дружелюбно спросил он приезжего.

И тот, сразу почувствовав к хозяину расположение, ответил:

– Кажется, уже нашел.

– Тогда слезайте с коня. Мой сын отведет его в стойло, напоит и накормит… Эй, Хайнц, живо сюда! Судя по выговору, вы приезжий. Откуда пожаловали? Не из Баварии?

Трактирщик был определенно человеком опытным, привычным ко всякого рода постояльцам – кто только не приезжает в славный город Кёльн, – однако ответ путника все же его изумил.

– Что вы говорите! – Хозяин удивленно задрал брови. – Никогда в жизни не видел живого московита! Но выглядите вы вполне нормальным европейцем.

– Надеюсь, – безо всякой обиды ответил приезжий.

На вид ему можно было дать лет двадцать пять, и, когда он ловко соскочил с коня, кинув поводья подбежавшему мальчугану, оказалось, что он высок и весьма ладно сложен. Аккуратно выбритое лицо, тронутое дорожным загаром, обрамляли светлые кудри, отпущенные по последней местной моде ниже плеч и еще не совсем развившиеся после того, как пару дней назад над ними поработал цирюльник. Одет московит был в длинный модный камзол – малиновый с серебряными пряжками, широкие плисовые штаны и идеально гладкие чулки, белизну которых почти не испортила дорожная пыль. Башмаки, определенно голландские, с вытянутыми носами и тоже с серебряными пряжками, даже вызвали зависть хозяина – в Кёльне таких не делают!

«Ну и горазды же врать эти иезуиты! – подумал про себя с ухмылкой немец, провожая гостя. – Каждый знает: московиты носят бороды до пояса, а на головах меховые шапки высотой с печную трубу! К тому же у их мужчин одежда длиннее, чем у женщин, и летом они всегда разодеты в жаркие меха… Если этот папский шпион – московит, то я, пожалуй, сам экселенца Борджиа, ну-ну…»5
  В середине XVI века в Ватикане осознали опасность протестантства и запустили механизм, который получил название Контрреформации. Деятельными усилиями пап римских Пия V и Сикста V протестанты были полностью изгнаны из Италии и Испании. С Францией, а особенно Германией, было сложнее. Приходилось использовать и привычные «дедовские» методы инквизиции, и новые приемы, на которые большими мастерами оказались иезуиты. Шпионские сети были раскинуты по всем протестантским землям Германии. Прямо как в песенке из мюзикла «Три мушкетера»: «Войдешь в трактир – сидит шпион, войдешь в сортир – сидит шпион, а не войдешь – известно кардиналу». А между тем Германия медленно, но верно катилась к катастрофе Тридцатилетней войны (1618–1648).

[Закрыть]. Трактирщик всегда интересовался рассказами своих клиентов и постояльцев о дальних странах и чужих обычаях и почитал себя не без оснований крупнейшим знатоком европейской географии.

Возле печи хлопотала женщина лет на десять моложе хозяина, в опрятном чепчике и в фартуке, из-за крахмала похожем на вздувшийся парус.

– Моя супруга Анне, – представил женщину хозяин. – А могу я узнать имя нашего уважаемого гостя?

– Григорий, – сделав небольшую паузу, отозвался молодой человек. – В Голландии меня обычно называли Грегом Кольдером, а в Англии – Грегори Коулдом. Или просто – Грегори. Словом, кому как нравилось.

– Гре-го-рий! Гре-го-ри! – раскатисто повторил хозяин. – Очень хорошее имя. И вы прекрасно говорите по-немецки!

«Интересно, как тебя на самом деле зовут, папская ищейка. Может, Грегорио или просто Горио?» – подумал хозяин про себя.

Приезжий явно испытал удовольствие от похвалы.

– Ну, немецкий-то я просто начал учить раньше прочих языков, да и нравится он мне больше всех.

– О! Так вы знаете и какой-то другой язык?

– Знаю, но, конечно, похуже. Французский, шведский, английский.

Трактирщик восторженно прищелкнул языком.

– Так молоды, а выучили столько премудростей! Словно настоящий кардинал! А итальянский не знаете? Нет? Никогда не приходилось бывать в Риме? Господи, зато польский знаете немного?.. Пф! Не представляю, как можно было его выучить.

Григорий вдруг расхохотался. Последнее замечание хозяина ему пришлось почему-то по душе.

Трактирщик продолжал не без иронии демонстрировать свою недюжинную наблюдательность:

– Давайте попробую угадать, зачем вы здесь… Три короля?

– В точку, – удивился Григорий. – Оказаться в Вестфалии и не прикоснуться к величайшей святыне христианского мира…

– Я-то сразу вижу – вы не купец, не моряк, не солдат…

– А кстати! – торопливо перебил его русский. – Кто-нибудь в Кёльне имеет представление, когда будет достроен собор? Что-то я не заметил на башнях ни одного каменщика.

– Никогда.

– Ого, я сегодня уже слышал такой ответ!

– Неудивительно. По легенде, Кельн будет жить и процветать, пока собор не будет достроен, – ухмыльнулся трактирщик, и крайне довольный собственной проницательностью – влет раскусил молодого иезуита! вот что значит знать правду о дальних странах и народах! – удалился в сторону кухни.

Словом, с утра день русского дворянина Григория Колдырева (вопреки всем подозрениям трактирщика, это действительно был русский и так его на самом деле звали), оказавшегося в дальних странах по воле Посольского приказа6
  Посольский приказ (1549–1720) – первое дипломатическое ведомство России.

[Закрыть], складывался как нельзя удачнее. И ничто, совершенно ничто не предвещало его бурного продолжения и самого ужасного завершения.

Особое удовольствие от позднего завтрака доставляло то, что столы трактирщик выставил на свежем воздухе. Вот что Григорию нравилось! «Эх, таких столов да лавок прямо на зеленой мураве широких московских площадей мне будет не хватать, – размышлял он. – Наши-то набьются как селедки в бочку, чад, гам, теснота… А здесь сидишь, сам себе господин, людей разглядываешь, а они – тебя. Европа!»

Прямо над Григорием размещалась веселая вывеска, которую сразу не приметил: она изображала толстого бюргера, держащего в руке колбасу и уже откусившего от нее. А колбаса у хозяина, ничуть не напоминавшего толстяка с картинки, и впрямь была отменная, не зря немцев все называют колбасниками!

Итак, молодой путешественник сидел за массивным столом, поглощая уже вторую вкуснейшую колбасину и запивая ее не менее вкусным местным рейнским. Он похвалил вино хозяину – этот европейский обычай оценивать вино ему тоже очень нравился, – и тот сразу принес второй кувшин, сообщив, что это из другой бочки и за счет заведения.

Особой разницы Григорий, если честно, не заметил, но впал в совсем уж благодушное и мечтательное настроение. Разглядывая растущий прямо из-под стены трактира виноград, он думал о том, что надо бы чтобы в Москве вот так же выставляли столы.

«Правда, не зимой, – уточнил он смелый план и даже ухмыльнулся, представив красноносых мужиков в тулупах, выковыривающих пальцами из чарок замерзшее хлебное вино. – И, конечно, не осенью. Дождь да ветер. И лучше не весной. Зябко еще, пока снег-то не сошел. А вот летом – красота!.. Хотя летом, признаться, будет слишком жарко».

Харчевня расположилась неподалеку от известного всей Европе Кёльнского университета. Здание, возведенное полтора века назад, высилось в конце улицы, Григорий рассматривал его четкие, строгие линии, – хотя, сказать по чести, к концу второго кувшина они стали не такими уж четкими и строгими, – как вдруг на улице вспыхнула ссора.

Ссорились несколько молодых людей, по виду – студентов: визгливо бранясь, они наскакивали на молодого мужчину несколько их постарше. Тот же, встав в позу, выдающую полнейшее презрение, и даже скрестив руки на груди, выслушивал оскорбления с усмешкой.

– Проваливай из нашего университета, хам, солдатня! – вопил со вкусом завитый и румяный молодец со свисающей из левого уха бриллиантовой сережкой. – Благородная наука не для тебя!

– Тебе бы только своими железками в кузнице ворочать! – захохотал другой, видом покрепче и посильнее, но с таким же неестественным румянцем. – И ты еще рассуждаешь о том, чего твоим плебейским мозгам в жизни не понять!

– А мы сродни римским патрициям! Мы не боимся замшелых запретов! – крикнул третий.

– Да куда ему! – возопил студент с сережкой. – Конь дубовый! Я знаю, у него это по наследству – и отец его такой же тупоголовый вояка, а дед тот вообще…

– А вот отца и деда трогать, господа, не стоило, – негромко сказал объект насмешек.

В тот же миг в руке его сверкнула шпага – никто и не заметил, когда он успел выхватить клинок. Один незаметный взмах – и бриллиантовая серьга шлепнулась на землю, а вслед за тем нарумяненную щеку украсила небольшая в вполвершка косая царапина, из тех что заживают у юношей уже к следующему утру, не оставляя, к их разочарованию, даже намека на мужественный боевой шрам. Однако молодчик заверещал так, словно его проткнули насквозь.

Его обидчик медленно вложил шпагу в ножны и проговорил подчеркнуто спокойно, словно ничего только что и не произошло, но Григорий его хорошо слышал:

– К вашему сведению. Предки мои воинами не были. Правда, имели прямое отношение к оружию. И отец, и дед у меня – оружейники, и я ими горжусь. Сережку подбери, сопляк, починишь у ювелира, а я считаю на этом сатисфакцию достаточной…

Вполоборота развернувшись на каблуках, он явно собирался уйти, но тут секундная оторопь его обидчиков прошла – и шпаги разом оказались в руках всех пятерых.

И тут студент, названный солдафоном, вполне оправдал свое прозвище. Выпад в спину он отбил молниеносным движением без замаха, с полуоборота, казалось, даже не обернувшись и не видя соперника, а лишь предвосхищая направление удара. Его шпага стремительно замелькала, выписывая в воздухе странные фигуры на уровне лиц противников и неожиданно ударяя – то слева, то справа – по плечам и рукам нападавших. И если бы он рубил по-настоящему – лезвием, то юнцы вполминуты остались бы с резаными ранами, а кто-то, может, и без руки. Но удары плашмя тяжелой мушкетерской шпаги, коя была длинней оружия его противников чуть не в полтора раза, лишь оставляли ссадины и синяки – не калеча нападающих.

Лицо защищавшегося при этом даже не раскраснелось, более того – выражало откровенное удовольствие.

– Раз вам так хочется, готов обучить вас своей солдафонской науке! – повысил он голос. – Что, содомиты паршивые, боитесь подступиться? Ну что же вы? Шпага – не алебарда, это не так уж страшно… Ну, вперед!

Содомиты!

Слово, произнесенное студентом, разом все объяснило Григорию.

Не раз доводилось ему слышать, что при университетах Европы нонче возникают компании юношей, несколько, скажем, излишне увлеченных просветительскими идеями. Конечно, в этом заключается определенная опасность – содомский грех осуждается не одной только Церковью… однако в крупных городах у них всегда находятся влиятельные покровители – тайна объединяет и связывает верной порукой, говорят, они образуют потаенные общества, которых иной раз опасаются даже власти…

Григорий сам не понял, как оказался не за столом, а на улице – и со шпагой в руке.

– Господа! Впятером на одного – нечестно, вы так точно потеряете право называться мужчинами…

Одинокий вояка бросил лишь один взгляд на человека, неожиданно вставшего рядом с ним. У «солдафона» было хорошее лицо – с правильными, крупными чертами, украшенное пушистыми, ржаного цвета усами, и неожиданно по-детски светло-голубыми глазами.

Студенты не ожидали вмешательства и дрогнули, чем усатый и не замедлил воспользоваться. Одного он пресильно треснул шпагой прямо по предплечью возле гарды. Противник был без обычных для поединка длинных – в локоть – перчаток из толстой кожи, а потому, истошно завопив, выронил короткую шпагу с замысловато украшенным эфесом, и, затряся рукой, отскочил в сторону. Другого «солдафон» – как бы продолжением того же изогнутого удара – угостил плашмя по широкополой шляпе с пижонскими цветными перьями. Тот закачался и рухнул на задницу, нелепо уставившись в глубину улицы. «Были бы мозги – наверняка получил бы сотрясение мозга», – глядя на осоловевшего студента, вспомнил старую шутку Григорий.

Тут-то противники и показали спины – хотя в данном случае, скорее, зады. И Григорий удержаться не сумел. Поступил, признаемся, неблагородно. Проводил одного из замешкавшихся студентов, легонько ткнув острием шпаги в то место, которое служило самым ярким выражением его свободомыслия. Вновь раздался отчаянный вопль, и вся компания резво припустила прочь, провожаемая дружным хохотом русского и немца.

Только тогда усатый повернулся к неожиданному союзнику:

– Спасибо. Я бы и сам справился, но всегда приятно, когда кто-то встает с тобой плечом к плечу…

– Я, вообще-то, прибыл с миротворческой миссией… Честно, думал вас с ними разнять. Но соблазн оказался слишком велик.

– Господи, кого только не носит земля германская! Стыдно за родину, право слово. А ведь их становится все больше и больше, вон, даже в университете завелись, выживают постепенно честных христиан…

– Не переживайте, добрый господин. – Григорий приятельски хлопнул «солдафона» по плечу и уверенно сказал: – Это всё наносное. Неприятные, но временные плоды свобод и просвещения. Вскоре они исчезнут сами собой.

– Хотелось бы верить, – вздохнул немец.

– А как иначе! Влечение мужчины к мужчине есть всего лишь порождение ущербного разума, противоречащее законам Бога и природы – ведь родить друг от друга они не смогут, а значит – обречены на вымирание!

– Золотые слова, – вынужден был признать рыжеволосый. И протянул руку: – Меня зовут Фриц.

– Григорий.

Ладонь немца оказалась сухой и крепкой.

«На Руси такого безобразия уж точно никогда не будет», – подумал Григорий. На секунду представил себе, как по улицам Москвы неприкрыто, не таясь, идут парадом сотни напомаженных, нарумяненных мужчин в женских платьях, и прыснул в кулак. Нет, милостивые государи, такое возможно только в ошалевшей Европе, но уж никак не дома…7
  К чести Европы, в те времена она боролась с безнравственностью активно и успешно. Большинство реляций вовсю действовавшей и в XVII веке Инквизиции касалось не ведьм, а именно случаев «содомского греха».

[Закрыть]

– Что вас так развеселило? – спросил Фриц.

– А, пустое. Лезет в голову чушь всякая… Выпьете со мной? Здесь отличное рейнское.

Фриц развел руками:

– Увы! Мне давно уже нужно быть в другом месте. Простите, дружище! Возможно, нам еще повезет встретиться?

– Все возможно в этом мире, – философски заметил русский. – Желаю доброго здравия.

И вернулся к себе за стол. Столь лихая виктория, к тому же на виду у нескольких милых трактирных служанок, которые разрумянившись, с восторгом смотрели на победителей, – все это окончательно привело Григория в радостно-залихватское безоблачное настроение. Допивая второй кувшин, он уже строил планы, к какой из фройляйн стоит повнимательнее подкатить за ужином, а пока решил снова отправиться в порт. Поглазеть на форму и оснастку европейских судов да, может, поболтать с кем из матросов. Последнее время морская тема его стала особенно занимать… Сильно навеселе, он кивнул хозяину, выбрался из-за стола и побрел по пустынным улочкам к Рейну.

Протоиерей Владимир Силовьев о романе Мединского: «Стена» из прошлого

В свет вышел роман Владимира Мединского «Стена». В основе произведения – события Смутного времени. Своим впечатлениями от книги делится протоиерей Владимир Силовьев, руководитель издательства Московской Патриархии.

Читайте также: «Стена» Мединского: схимник-партизан

Протоиерей Владимир Силовьев

В своём романе Владимир Мединский совмещает вроде бы несовместимое. С одной стороны, «Стена» – это глубоко патриотическое произведение, написанное, с другой стороны, в хорошем приключенческом жанре. «Стена» открывает не очень известную и весьма недооцениваемую страницу истории России: начало XVII века, осада Смоленска войсками Сигизмунда, оборона города. Обычно это упоминается вскользь – ведь главное внимание уделяется событиям, происходившим в Москве. Но оказывается, что и то, что происходил в Смоленске — важный эпизод в истории страны, и это – город-герой начиная с XVII века.

Говоря о событиях XVII века нельзя обойти роль Православной Церкви. В книге неоднократно подчёркивается выдающаяся роль Патриарха Гермогена (в этом году исполнилось 400 лет со дня его кончины) в спасении Отечества от Смуты. Говорится о роли смоленских иерархов, которые были вместе со своим народом.

В книге можно увидеть параллели событий времён Смутного времени и того, что происходило на смоленской земле во времена Великой Отечественной войны 1941 — 1945 годов. И читатель осознаёт: люди не исчезают в пучине истории, они остаются со своими потомками, с нами, живущими сегодня. Это очень важно с точки зрения православной догматики. Мы знаем – смерти нет. И связь между поколениями – живая, подлинная, а не какая-то мемориальная.

Присутствует в романе и романтическая сторона, — чистая жертвенная любовь.
Это произведение для всех, кто любит хорошую интересную книгу. Это серьёзное чтение, с другой – роман легок и интересен для восприятия. Так что советовать «Стену» можно и подросткам, и взрослым людям.

Одна из важных установок романа: человек должен быть честным до конца, какие бы обстоятельства его окружали, какие бы трудности не сопровождали его жизнь, — и в любви, и в исполнении своего долга. Как воевода боярин Михаила Шеин.

Он фактически был одиночкой. Москва уже занята поляками, его многие не поддерживают, а он остался верен своему долгу, себе. Его жизнь, служение говорят нам о том, что и в Смутное время, даже в самый тяжёлый его период, были лучи света, а не только сплошная тьма.

Подготовила Оксана Головко

Читайте главу из книги «Стена»:

«Стена» Мединского: схимник-партизан

Владимир Мединский

За десяток верст от крепости, по припорошенной снегом дороге шел странник — старик с согбенной спиной, совсем дряхлый на вид. Однако шагал он на удивление споро, отмеривая версты разбитыми бахилами, опираясь на посох, вырезанный из кривого ствола молодой липки.

«Стена» читать онлайн книгу автора Владимир Мединский на MyBook.ru

Осторожно, могут встречаться восторженные случайные спойлеры!

Книга закрыта... (Патетическое начало... Ну ладно, ладно, закрыт файл в электрокниге, что уж поделаешь, коль нет места на полках!). Итак, книга закрыта, а в воздухе висит запах пороховой гари от возорванных пороховых погребов Соборной Горы в Смоленске. Нет, это не спойлер, это исторический факт. Не было многого (а может и это было?) - таинственного клада, весёлого Сашки, Кати, Григория, трогательного Фрица - но осада была, и поляки были, и защитники крепости были, и взрыв горы и собора как последний акт не-капитуляции смолян. И самая главная ценность книги не в перипетиях сюжета, не в любви (которая, впрочем, в книге тоже такая... Настоящая) - а именно в том, что это всё было вправду, всерьёз, и могло быть именно так, как описано. Свою историю надо знать и любить, в конце концов.
За это - за огромную любовь и уважение к истории - автору можно простить и сбивающийся местами на изложение научных фактов слог (а то он не сбивается у Жюля Верна, скажем!), и некоторый перегиб в сторону восхваления всего русского (но, в конце концов, "всё европейское" нам восхвалят и без нас - а вот кто расскажет о том, что и у нас было не хуже, а чём-то даже и лучше?), и вообще то, что, как пишут в некоторых сетевых рецензиях, "Мединский - не Эко". Ну не Эко, да, Мединский - это Мединский. Может, дорастёт и до мастерства и известности Эко - кто знает? Слог, кстати, и сейчас очень живой и образный, тайна и сейчас тщательно закопана и обложена интеллектуальными приманками и тайнами размером поменьше. И, кстати, за развязку "кладоискательской" линии - отдельное спасибо. Всё опять же реалистично и правильно, не пошёл автор до конца спекулировать на модной теме... Какой теме и как именно он "не спекулирует" - рассказывать не буду, а то потом будет неинтересно. :) И детективная линия тоже вполне сильна, хотя (как я уже говорил выше) - не она самая главная.
Наверное, можно было бы упрекнуть Мединского в том, что он не рассказывает ни о судьбе "ворёнка", ни о творимых в безумии зверствах Ивана Грозного, ни о том, как именно защищалось от ересей Русское Православие... Даже главный "эфэсбэшник", правая рука смоленского воеводы, Лавр, "поблёскивающий очёчками" - и тот показывается очень положительно. Даже убивают осаждающих русские стрельцы как-то... Нестрашно. Наверное, впрочем, так оно в художественной подростковой книжке и надо - вспомнить хоть тех же "Мушкетёров" (в которых, впрочем, есть всегда коробившая меня и совершенно диссонирующая с остальной лёгкостью и временами даже юмором повествования подробная сцена бессудной казни женщины) - наверное, так и надо, чтобы история, да ещё и родная, не ассоциировалась с жестокостью, а ассоциировалась с героизмом и осмысленностью происходящего. А про жестокости и "тёмные стороны" истории мы прочитать успеем всегда.
...В Смоленске - в центре, и на самых окраинах - сохранились полуразрушенные башни и участки высокой зубчатой стены. Они впечатляют. По одной из стен, что на окраинах, я гулял с названой сестрёнкой. Я не помню, как мы туда забирались, я помню лето (второй мой визит в Смоленск), запах камня и зияющий прохладный провал в чрево круглой кирпичной башни. Мы сидели на старинных камнях и беседовали о жизни - а вокруг была июльская сухая трава, тишина и ярко-голубое небо.
Как-то так.

Соловей филаретовского агитпропа: презентация книги Владимира Мединского «Стена»

Представляем вниманию читателей портала репортаж с презентации новой книги Владимира Мединского — романа «Стена», ставшего одним из лидеров отечественного книжного рынка и поставившего вопрос о том, насколько ценится сегодня история России.

19 апреля Владимир Мединский — профессор, доктор исторических наук, член Союза писателей России, автор серии книг «Мифы о России» (общий тираж книг – более 350 000 экз.), «Скелеты из шкафа русской истории», «Война. 1939-45» — представил журналистам из ряда православных СМИ вышедший в феврале 2012 г. роман «Стена». Это первое художественное произведение известного политтехнолога и члена партии «Единая Россия». Обратиться к написанию этой книги Владимира Мединского подтолкнуло обилие «нераскрученных» сюжетов русской истории:

«Занимаясь прошлым России как публицист, я постоянно наталкивался на сюжеты, которые и не снились голливудским сценаристам. Почему за них не хватаются наши кино- и телепродюсеры? Любые хитросплетения французского двора той эпохи, описанные Дюма, меркнут перед реальными событиями, происходившими у нас дома.  Я, например, спрашиваю у студентов – кто помнит имена трех мушкетеров? Все помнят. Все помнят, как звали кардинала того времени, и следующего за ним, помнят имена королей и королев, а вот когда прошу назвать известных деятелей нашей истории, в аудитории повисает пауза. Я подсказываю – Минин и… «Пожарский», — кричат тут студенты. И сразу же удивляются – а что, разве это одна эпоха? Да, одна. И как мало мы знаем о нашей истории! Зато, благодаря роману Александра Дюма «Три мушкетера», все отлично знают историю Франции того периода».

Действие романа  «Стена» происходит в начале XVII века — во времена Смуты. Приключения героев произведения Мединского напоминают своей авантюрностью уже упомянутых «Трех мушкетеров»: «Но если для Дюма история была гвоздем, на который он вешал свою картину, то для меня — история и есть сама картина. А я просто обрамил ее и повесил на гвоздь». Мединский утверждает, что его произведение, несмотря на авантюрно-художественную направленность, глубоко исторично. Да, история — это фон, на котором происходят главные события книги, но в данном случае автор постарался, чтобы «именно этот фон был максимально достоверным».

Более того, перед сдачей в печать книгу рецензировали не только историки, специалисты по Смутному времени, но и представители Православной Церкви – руководитель издательства Московской Патриархии протоиерей Владимир Силовьев и профессор МДА протодиакон Андрей Кураев, которые «просто красным фломастером прошлись по моему тексту, поправляя все, даже мелкие детали, начиная от того, как заплетали косы замужняя и незамужняя женщина и так далее».

Участие в подготовке книги православных специалистов – не случайно: в книге большую роль играют деятели Церкви, много сцен происходит в церковных соборах: «Для меня было важно показать роль Православной Церкви в русской истории – такой, какой она на самом деле была. Наши предки были глубоко религиозными, православными людьми.  Поэтому в книге большую роль играет церковно-православная проблематика, а один из главных героев – митрополит Смоленский Сергий. Но  дело даже не в этом, а в том, что та эпоха характеризуется противостоянием Польши, как оплота католицизма, причем, в жесткой версии короля Сигизмунда, который мечтал привести под Рим все бескрайние просторы Востока и воображал себя крестоносцем, и России, как оплота православия».

От внимания автора не ускользнули также и такие детали, как наука боя: «Еще у меня был рецензент — капитан Российской сборной по историческому фехтованию, потому что в книге много батальных сцен, много оружия. Мне всегда казалось, что все моменты боя в фильмах про мушкетеров — это фантазии, что все было совсем не так. И он подтвердил мое мнение. Я даже взял несколько уроков, только в то время это называлось не фехтование, а сабельный бой».

Владимир Мединский считает, что игнорирование и незаслуженное забвение отечественной истории — это беда нашего времени: «Даже в эпоху Сталина историей занимались, ее преподавали, а сейчас наша молодежь не знает, что и когда происходило. И главное – как. Даты, фамилии – это все можно забыть, но вот само событие, его роль, как и что там было — разве это можно забывать?»

Чтобы исправить этот пробел, Мединский предложил, вместо того, чтобы создавать бесчисленные, совершенно не пересекающиеся между собой, комиссии вроде комиссии по 200-летию Бородинской битвы или 400-летию Смуты, создать одну организацию, или даже назначить одного человека, который бы отвечал за историю в нашей стране: «Потом будет с кого спросить» — отметил историк.

Также, в качестве примера небрежного обращения с историей, Владимир Мединский привел в пример многочисленные мифы о России, которые он развенчивает в своих книгах «Мифы о России» и «Скелеты из шкафа русской истории». Разговор об истории как науке коснулся вопроса о том, насколько история пересекается с идеологией, не приведет ли к идеологизации истории вмешательство государственной системы в науку, если даже в художественно-исторической книге «Стена» идеологические акценты есть, как пишет об этом, например, рецензент из «Однако» Андрей Сорокин:

«В книге нетрудно найти идеологемы, прямолинейно перенесённые из «Мифов» — о русских национальных нравах и ценностях, да ещё в сравнении с нравами и ценностями европейскими; об очевидной вредоносности безалаберного и некритичного смешения одного и другого, а также о смертельной опасности подмены первых вторыми» (http://www.odnako.org/blogs/show_16171/).

Мединский соглашается с тем, что «идеологизации» истории не избежать, однако делать это нужно разумно и в интересах государства и общества: «История – самая политизированная из наук. Как говорил первый русский историк-марксист М.Н. Покровский: «история есть политика, опрокинутая в прошлое». Сейчас историю политизируют все, кому не лень, каждый на свой лад. Это неправильно. Этим должно заниматься  государство. Нельзя пускать такие вещи на самотек. Да, пусть это со стороны кажется «насилием», но ведь если встать на эту позицию, то и русскому языку мы тоже можем не учить, и литературе. Будем собираться и обсуждать, кто что сам по себе прочитал? Но мы ведь составляем списки литературы, мы навязываем детям, что они должны прочитать, потому что считаем, что именно эти книги будут для них полезны. Также должно быть и с историей. Должен быть пантеон героев, должны быть книжки – интересные – по истории. И не одна, а миллион!».

Владимир Мединский посетовал на то, что такая «государственническая позиция» по отношению к отечественной истории вызвала резкое неприятие со стороны некоторых представителей либеральной критики. После издания книги «Война» даже была опубликована книга «Антимединский», где историка называют «кремлевским геббельсом» и «соловьем путинского агитпропа». «Теперь, после того, как я написал о Церкви, я буду, видимо, соловьем филаретовского агитпропа», — добавил Мединский.

Книга Владимира Мединского «Стена» вышла первичным тиражом 25 тыс. экземпляров и за два месяца стала лидером продаж в крупнейших московских книжных магазинах

Малый театр покажет спектакль по историческому роману Мединского — Российская газета

В Малом театре - премьера спектакля "Смута. 1609-1611 года", основой для которого послужил исторический роман Владимира Мединского "Стена". До конца сезона пройдет три премьерных показа - 22 мая, 5 и 26 июня.

Роман создавался в 2010-2011 годах. Книга появилась в продаже в 2012 году и разошлась широким для художественной литературы тиражом - около 100 тысяч экземпляров. В ней рассказывается о поворотных событиях Смутного времени, в центре повествования - оборона Смоленска, осажденного войсками польского короля Сигизмунда III во время русско-польской войны 1609-1618 годов.

К эпохе Смутного времени Малый театр обращался много раз - за два столетия было осуществлено более 30 постановок, причем большая часть - еще до революции. И впервые в истории российского театра режиссер Владимир Бейлис взялся за адаптацию современного произведения, посвященного данному периоду. В спектакле прозвучит музыка Георгия Свиридова; сценография - Виктора Герасименко. В ролях занято более сорока артистов театра, а роль воеводы Смоленска Михаила Шеина играет народный артист России Валерий Афанасьев. Образ его главного противника - короля Польши Сигизмунда III в "Смуте. 1609-1611 гг." воплотил народный артист России Валерий Бабятинский.

"В Малом театре - замечательная труппа. Это театр традиций и прекрасного художественного вкуса, - отмечал Владимир Мединский. - Я передал в театр свой роман и пьесу, и знаю, что в Малом всегда очень деликатно и бережно относятся к авторскому тексту. Для меня это - большая честь, что роман лег в основу постановки в стенах одного из старейших и самых уважаемых театров России".

Художественный руководитель Малого театра Юрий Соломин прокомментировал появление романа министра культуры на легендарной сцене: "Абсолютно наша тема. "Смута", - в какой-то мере, это продолжение постановок по Алексею Толстому. Изучая этот исторический период, мы обратили внимание на непростую историю взаимоотношений России и Польши. Нашли книгу Владимира Мединского "Стена". Задавали автору много вопросов, пьесу переписывали раза три. Было непросто, сохранив свою линию, традиции Малого, вписав современные средства, создать выдающийся спектакль.

Это одна из немногих современных постановок, пронизанная чувством глубокого патриотизма и уважения к истории Отечества. Неудивительно, что автор романа отказался от гонорара за использование своего произведения в пользу возрождения Смоленской крепостной стены - уникального памятника истории и культуры, вокруг которого разворачиваются основные события романа".

О том, что от какого-либо денежного вознаграждения за эту работу он откажется, Владимир Мединский заявил еще на этапе переговоров о будущем спектакле: "Несмотря на то, что законодательство к этому не обязывает, я принял решение отказаться от гонорара, так как театр находится в подчинении министерства культуры. Хотя, подчеркну, закон позволяет заниматься творческой деятельностью. Но я очень щепетильно отношусь к таким вещам, и поэтому гонорар будет направлен на благотворительные нужды", - заключил министр культуры.

"Когда мы обратились к Владимиру Мединскому с предложением о сотрудничестве, он сразу отказался от авторского гонорара, - подтвердила гендиректор Малого театра Тамара Михайлова. - Тогда было принято решение направлять средства в Смоленск, чтобы все они шли именно на реставрацию Стены. В результате мы заключили договор с региональным отделением Российского военно-исторического общества в Смоленске, им и перечисляем деньги".

"Сегодня стена, к сожалению, находится не в самом лучшем состоянии, много аварийных участков. А деньги на ремонт и последующее приспособление, насколько знаю, требуются немалые, - отмечала член общественной палаты Центрального Федерального Округа и Смоленской области Елена Ульяненкова. - И символично, что авторское вознаграждение за постановку спектакля в Малом театре по роману "Стена" направляется именно на ремонт самой крепостной стены, которая сыграла огромную роль в истории Смоленска и всего Российского государства".

Как уточнила пресс-служба министерства культуры РФ, Российское военно-исторического общество (РВИО) - общественно-государственная организация федерального масштаба, у нее есть отделения в 83 регионах России. Ежегодно общество реализует сотни проектов по всей стране. Исполнительный директор РВИО Владислав Кононов пояснил, что "смоленское отделение РВИО - самостоятельное юридическое лицо, организационно независимое от исполнительной дирекции, которая располагается в Москве. Работая на месте, в Смоленске и зная все болевые точки объекта, члены реготделения могут отслеживать все этапы работ и оперативно принимать решения. Мы пошли по пути прямого проектного финансирования, - таким образом, мы добиваемся максимальной прозрачности и эффективности расходования средств. Все суммы, перечисленные Малым театром в рамках контракта, будут направлены именно на возрождение Смоленской крепостной стены", - приводит его слова пресс-служба министерства культуры.

Справка

Смоленская крепостная стена, построенная на рубеже XVI-XVII веков русским архитектором Фёдором Конём, является памятником архитектуры федерального значения. В 2018 году Стена поэтапно переходит в пользование Смоленского регионального отделения Российского военно-исторического общества, которое организует работы по возрождению уникального фортификационного сооружения. Цель проекта - не только ремонт и реставрация объекта, но и возвращение его в культурный оборот: открытие в башнях новых музейных экспозиций, арт-пространств и объектов туристической инфраструктуры, обеспечение доступа посетителей на прясла Стены.

P.S.

21 мая состоится официальная церемония представления министра культуры РФ Владимира Мединского коллективу ведомства. Главу Минкультуры России представит вице-премьер Ольга Голодец

Режиссер Месхиев отказался убирать фамилию Мединского из титров «Стены»: Кино: Культура: Lenta.ru

Режиссер Дмитрий Месхиев отказался убирать из титров фильма «Стена» фамилию министра культуры Владимира Мединского, по роману которого снята эта картина. Об этом в воскресенье, 6 ноября, сообщает ТАСС.

При этом Месхиев опроверг появившиеся в СМИ сообщения о том, что после просмотра ленты Мединский настоятельно требовал убрать его фамилию из титров. О таком желании чиновника и писателя также сообщил в своем Twitter исполнительный директор Российского военно-исторического общества (РВИО) Владислав Кононов. Мединский при этом является главой общества.

«Когда мы общались после просмотра картины, Владимир Ростиславович — и это абсолютно правильно — сказал, что это не прямая экранизация, а по мотивам его произведения, и мы с этим согласны. Он предложил, подчеркиваю, это не директива, никакого отказа или еще чего-то нет. Ничего не надо менять», — заявил Месхиев.

После телевизионной премьеры фильма «Стена», которая состоялась 4 ноября в эфире канала «Россия 1», Мединский сделал заявление в своем Twitter. Чиновник написал: «Все спрашивают, понравился или нет. К сожалению, фильм имеет к роману крайне отдаленное отношение. На мой взгляд — никакого».

Мединский заявлял о том, что снимет фамилию из титров «Стены», если она ему не понравится, еще в апреле. О том, что это намерение сохранилось, после премьеры заявил Владислав Кононов, который написал в Twitter: «Эпический провал. Фильм затянутый, вялый, скучный. Знаю, что Мединский потребовал убрать свою фамилию из титров, но было слишком поздно».

Роман «Стена», вышедший в свет в 2012 году, стал дебютом Мединского в жанре художественной литературы. Сюжет романа строится вокруг событий начала XVII века, когда русские войска больше года обороняли Смоленск от армии польско-литовского короля Владислава IV Вазы. Министр культуры также известен как автор исторических книг, в частности трехтомника «Мифы о России».

Экранизация «Стены» в исполнении Месхиева обошлась без финансовой поддержки от Министерства культуры. Главные роли в ленте сыграли Алексей Серебряков, Оксана Пчелинова, Анатолий Белый, Роман Агеев. Месхиев, известный такими работами, как «Свои», «Батальонъ» и «Семь кабинок», является единственным автором сценария картины.

По роману Владимира Мединского «Стена» хотят снять ЗD-фильм

https://www.znak.com/2017-03-03/po_romanu_vladimira_medinskogo_stena_hotyat_snyat_zd_film

2017.03.03

Министр культуры РФ Владимир МединскийДарья Шелехова

Телекомпания «АГА» снимет видеофильм-спектакль «Стена» в стереоскопическом формате (SЗD) по одноименному роману министра культуры РФ Владимира Мединского. Как пишет агентство «Москва», заказчиком выступает киностудия им. Горького.

Авторские и смежные права на спектакль «Стена», как на театрально-зрелищное представление, принадлежат автору драматического произведения — Мединскому, а также режиссеру-постановщику спектакля — Ефиму Звеняцкому. 

Хронометраж будущего фильма составит 180 минут, бюджет — 3 601852 рубля. 

Руководитель ООО «АГА» Михаил Ашумов был режиссером-постановщиком телепрограммы «Аншлаг-аншлаг», «Путешествие по Америке с Александром Ширвиндтом и Аркадием Аркановым. «В поисках утекших мозгов», документальных фильмов «Фехтовальщицы» и «Кубок президента Ельцина» и других.

Роман Мединского «Стена» вышел в 2012 году. Сюжет строится вокруг событий начала XVII века, когда русские войска больше года обороняли Смоленск от армии польско-литовского короля Владислава IV Вазы. О книге положительно отзывался писатель и литературовед Виктор Ерофеев. «Владимир Мединский написал книгу в лучших традициях исторического романа авантюрного жанра. Он выбрал прекрасную для детектива пору русской истории — Смутное время, которое само по себе представляет столь запутанную картину, что не поддается расшифровке. Знаток русской истории, автор взял на себя обязательство сделать каждую подробность убедительно достоверной. […] В «Стене» задача военно-патриотического детектива — угадай предателя — решена профессионально. Никогда не угадаешь, пока не дочитаешь до конца. От книги не оторваться», — отмечал он. 

По роману Мединского режиссер Дмитрий Месхиев снял мини-сериал, который в ноябре был показан на канале «Россия». Мединскому не понравилась трактовка событий штурма Смоленской крепости польско-литовскими оккупантами в XVII веке, и он потребовал убрать свое имя из титров, где был указан в качестве одного из сценаристов. Месхиев этого не сделал. На премьеру сериала Мединский отреагировал едким твитом, в котором назвал кино «авторским проектом кинорежиссера Дмитрия Месхиева».

Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? Поддержи Znak.com

Book: Владимир Мединский. Стена

Мифы о России-5. Откуда мифы берутся и кому они нужны? (аудиокнига MP3)Екатерина Великая, урожденная немка: "Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский" . И. С. Глазунов, нар. худ. СССР, ректорРоссийской Академии… — 1С-Паблишинг, аудиокнига Подробнее...2010387аудиокнига
Особенности национального пиара. PR авдивая история Руси от Рюрика до ПетраКаждый ваш шаг, тем более каждая ваша покупка (а конечная цель любого Р R щика - всегда что-то вам продать, будь то сникерс или кандидат в депутаты) - есть результат сложного взаимодействия ваших… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 608 стр.) Подробнее...2012245бумажная книга
Скелеты из шкафа русской историиРусская история таит в себе много неожиданного: скелеты бывают спрятаны и в книжном шкафу.. Здесь собраны самые интересные эпизоды и самые важные заключения. Благодаря новому изданию у вас, читатель… — Олма Медиа Групп, (формат: 70x90/16, 528 стр.) Мифы о России Подробнее...2013312бумажная книга
Мифы о России 4. О русском воровстве и долготерпении (аудиокнига MP3 + бонус 2 радиопередачи )Екатерина Великая, урожденная немка: - "Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский" . И. С. Глазунов, нар. худ. СССР, ректор Российской Академии… — 1С-Паблишинг, аудиокнига Подробнее...2010387аудиокнига
О русском пьянстве, лени и жестокостиЛюди склонны думать о себе хорошо. Обычно даже лучше, чем они есть на самом деле. Это относится и к целым народам, всегда старающимся сформировать о себе самое положительное мнение. Но только не к… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 576 стр.) Мифы о России Подробнее...2012245бумажная книга
Мифы о России. О русской угрозе и "тюрьме народов" (аудиокнига MP3)Вы узнаете, как и кем создавались отрицательные образы Руси-России, как они внедрялись в массовое сознание, узнаете авторскую версию опровержения этих негативных образов-мифов. Диск содержит бонус … — 1С-Паблишинг, аудиокнига Подробнее...2010387аудиокнига
Мифы о России-2. О русской грязи и демократии (аудиокнига MP3)Екатерина Великая, урожденная немка: "Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский" . "The New York Times" : "Бестселлеры ВладимираМединского стремятся… — 1С-Паблишинг, аудиокнига Подробнее...2010387аудиокнига
Мифы о России. "О русском пьянстве, лени и жестокости" (аудиокнига MP3)"Нет народа, о котором было бы выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как народ русский" . Екатерина Великая "Ваша книга о России - радостное событие в истории Руси" . И. С. Глазунов, народный… — 1С-Паблишинг, аудиокнига Подробнее...2010314аудиокнига
Война. Мифы СССР. 1939-1945Если вы закончили школу до 1985 года, изучали историю Великой Отечественной по мемуарам Жукова, Конева и Рокоссовского, читали "Горячий снег" и "Брестскую крепость", смотрели "А зори здесь тихие" и… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 704 стр.) Мифы о России Подробнее...2015358бумажная книга
О русском пьянстве, лени и жестокостиЛюди склонны думать о себе хорошо. Обычно даже лучше, чем они есть на самом деле. Это относится и к целым народам, всегда старающимся сформировать о себе самое положительное мнение. Но только не к… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 528 стр.) Мифы о России Подробнее...2008730бумажная книга
Негодяи и гении PR. От Рюрика до Ивана III ГрозногоВ этой книге о многом говорится впервые, многое предстает в ней в неожиданном виде. Кто был основателем русского государства? Варяги? Кто был первым князем? Рюрик? Это не так. Но если вы так думаете… — Питер, (формат: 60x90/16, 320 стр.) 1000лет русского PR Подробнее...2008660бумажная книга
О русском рабстве, грязи и "тюрьме народов""Россия никогда не имела демократической традиции и поэтому не может существовать без "сильной руки" . Вся ее история: от князя Святослава до Суворова и Жукова, от щита над вратами Царьграда, до… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 544 стр.) Мифы о России Подробнее...2008640бумажная книга
О русской демократии, грязи и "тюрьме народов"Россия никогда не имела демократической традиции и поэтому не может существовать без "сильной руки" . Вся ее история: от князя Святослава до Суворова и Жукова, от щита над вратами Царьграда до… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 624 стр.) Мифы о России Подробнее...2014245бумажная книга
О русском воровстве, душе и долготерпении№ 1. Национальная русская черта с давних пор - даже не со времен Карамзина и с его "Воруют-с...", а еще раньше, с эпохи кормлений - это всеобщее воровство и взяточничество. И любой всплеск криминала… — Олма Медиа Групп, (формат: 60x90/16, 528 стр.) Мифы о России Подробнее...2014245бумажная книга
Война. Мифы СССР. 1939–1945Если вы закончили школу до 1985 года, изучали историю Великой Отечественной по мемуарам Жукова, Конева и Рокоссовского, читали «Горячий снег» и «Брестскую крепость»,смотрели «А зори здесь тихие» и… — Эксмо, Бестселлеры Владимира Мединского электронная книга Подробнее...2018349электронная книга


Смотрите также




© 2008- GivoyDom.ru