История одного строительства.
ТВиттер
   
 
фундамент дома фундамент дома наш дом скважина на воду наш дом стропила крыши септик фундамент дома сруб

 
Затраты на строительство:
- за 2014 год
- за 2013 год
- за 2012 год
- за 2011 год
- за 2010 год
- за 2009 год
- за 2006 год

 

Надольный стен открытие медлительности


Стен Надольный - Открытие медлительности читать онлайн

Стен Надольный

Открытие медлительности

Часть первая ОТРОЧЕСКИЕ ГОДЫ ДЖОНА ФРАНКЛИНА

Глава первая ДЕРЕВНЯ

В свои десять лет Джон Франклин не в состоянии был даже мяча поймать, настолько он был медлительным. Когда другие играли, он держал для них веревку. Одним концом ее привязывали к дереву, другой давали ему. Так и стоял он, не шелохнувшись, всю игру, держа ее в высоко поднятой руке. Во всем Спилсби и даже во всем Линкольншире вряд ли сыскался бы другой такой держальщик. Писарь из ратуши посматривал в окошко, и в его взгляде читалось уважение.

Наверное, и во всей Англии не нашлось бы такого человека, который мог бы час или больше вот так держать веревку. Джон стоял спокойно, словно крест на могиле, недвижимый, как памятник. «Точно пугало огородное!» — говорил Том Баркер.

Джон не мог уследить за игрой и, стало быть, не мог быть судьей. Он толком не видел, когда мяч касался земли. Он никогда не знал, поймал ли игрок мяч или просто выставил вперед руки, а мяч уже давно улетел. Он наблюдал за Томом Баркером. Как же ловится этот мяч? Если Том стоял с пустыми руками, Джон уже знал: самое главное он опять пропустил. Лучше Тома никто не умел ловить, ему довольно было секунды, чтобы охватить все взглядом и устремиться к четко намеченной цели.

Теперь у Джона появилась как будто пелена перед глазами. Стоило ему посмотреть на трубу, что на крыше гостиницы, пелена смещалась куда-то вниз, на окошко. Если же он переводил взгляд на оконный переплет, пелена соскальзывала еще ниже, на вывеску. И куда бы он ни смотрел, она все время ускользала от него, норовя шмыгнуть куда-то вниз, и, только когда он поднимал глаза к небу, она, словно в насмешку, тоже бежала наверх.

Завтра они поедут на лошадиную ярмарку в Хорнкасл, и он уже заранее радовался, он знал эту дорогу. Когда повозка выедет из деревни, сначала проплывет живая изгородь, а за ней церковная стена, потом потянется унылый Инг-Минг с жалкими лачугами, перед которыми будут стоять женщины без шляп, в платках. Собаки в здешних местах все тощие. Может быть, и люди здесь такие же, но под одеждою не видно.

Шерард выйдет на порог и помашет им вслед. Чуть погодя покажется дом с палисадником и дворовым псом, который таскает за собой на цепи свою будку. А дальше будет снова живая изгородь, длинная-предлинная, с двумя концами — мягким и острым. Мягкий конец с дороги почти не видно, он плавно приближается и плавно удаляется. Острый упирается в самую дорогу, врезается в картинку со всего размаху, как топор. И ты удивляешься, оттого что перед тобою вдруг все начинает плясать: деревянные колья, ветки, цветы. За изгородью, вдалеке, виднеются коровы, соломенные крыши и поросший лесом холм, но ритм их появления и исчезновения совсем другой: торжественно-спокойный. Ну а горы на горизонте так и вовсе похожи на него самого. Они просто стоят на месте и смотрят.

О лошадях он думал без особой радости, а вот о людях, которых знал, наоборот. Даже о хозяине «Красного Льва», в Бомбере, где они обыкновенно останавливались. Первым делом отец всегда шел к нему за стойку. Тот наливал ему что-то желтое в высокий стакан, отчего у отца потом бывало плохо с ногами. Хозяин ставил перед ним стакан и смотрел своим жутким взглядом. Напиток назывался «Лютер и Кальвин». Джон не боялся страшных физиономий, если только они всегда оставались такими и не меняли ни с того ни с сего своего выражения.

В этот момент Джон услышал слово «спит» и заметил Тома Баркера, который теперь стоял рядом с ним. Разве он спит? Рука на месте, веревка натянута, что ему еще надо? Игра продолжилась, Джон так ничего и не понял. Все происходящее было для него слишком быстрым — игра, и речь других людей, и суета на улице возле ратуши. Да и день сегодня выдался такой, немного беспокойный. Вот только что промчался лорд Виллоуби со свитой, на охоту: красные камзолы, взнузданные кони, шумная свора пятнистых собак. И какое лорду удовольствие от этой суеты?

Ко всему прочему по площади разгуливали куры, штук пятнадцать, не меньше, а куры — это не очень приятно. Они все время норовят надуть. Сплошной обман зрения. То вроде бегают, бегают и вдруг замрут, постоят, а потом начинают пылиться, копаться, клевать, поклюют-поклюют и снова застынут настороженно-угрожающе, будто не они только что тут клевали, и ведь как нахально прикидываются, делая вид, будто стоят так уже несколько минут. Сколько раз, бывало, взглянет он на курицу, потом на башенные часы, потом снова на курицу, а она уже стоит себе как вкопанная и не шелохнется, а сама ведь за это время успела и поклевать, и покопать, и головою потрясти, и шею вывернуть, и глазами пострелять, — обман, сплошной обман! А эти глаза, как по-дурацки они расположены! Что она ими может увидеть? Вот если она одним глазом смотрит на Джона, то что в этот момент видит другой? Это и есть в них самое неприятное! Отсутствие направленного взгляда и упорядоченного, размеренного движения. Подойдешь к ним поближе, чтобы застукать их за тем, как они перескакивают от одного занятия к другому, тут - то и обнаруживается их подлинная натура: сразу поднимают шум-гам да хлопают крыльями. Куры встречались повсюду, где были дома, и потому с ними приходилось мириться как с неизбежным злом.

Только что рядом смеялся Шерард и уже умчался. Шерарду приходилось очень стараться, чтобы не пропускать мячей, он был родом из Инг-Минга и к тому же самым маленьким здесь, ему было всего лишь пять.

— Я должен быть зорким, как настоящий орел, — любил говорить Шерард, добавляя всегда к «орлу» слово «настоящий», при этом он обязательно делал серьезное лицо и замирал, как птица, высматривающая себе добычу, чтобы было понятно, что он имеет в виду. Шерард Филипп Лаунд был маленьким, но Джон Франклин с ним дружил.

Теперь Джон решил заняться часами на соборе Святого Джеймса. Циферблат был нарисован прямо на каменной кладке толстой башни. Единственную стрелку три раза в день приходилось передвигать вручную. Однажды Джон услышал чьи-то слова, из которых как будто выходило, что между этими своеобразными часами и ним самим есть какая-то связь. Смысла высказывания он не понял, но с тех пор считал, что часы имеют к нему отношение.

В церкви, внутри, стоял Перегрин Берти, каменный рыцарь, он стоял здесь уже много веков подряд, взирая с высоты своего роста на прихожан и сжимая в руках каменный меч. Его дядя был мореходом и нашел самый северный край земли, где-то далеко-далеко, так далеко, что там никогда не заходило солнце и время не двигалось.

На башню Джона не пускали. Хотя там наверняка можно было бы прекрасно ухватиться за зубчатые пирамидки и спокойно смотреть вниз. Кладбище Джон знал как свои пять пальцев. Все надписи на памятниках начинались со строчки «Светлой памяти…». И хотя он умел читать, ему больше нравилось проникаться духом каждой отдельной буквы. Из всего написанного буквы были самыми долговечными, неизменно повторяющимися, и за это он их любил. Днем надгробные камни высились над могилами, одни стояли попрямее, другие чуть-чуть заваливались вбок, чтобы поймать для своих покойников немного солнца. Ночами же они укладывались на землю и терпеливо ждали, пока в канавках высеченных букв соберется роса. А еще эти камни умели смотреть. Они улавливали движения, которые для человеческого глаза были слишком постепенными: плавное кружение облаков в безветрии, скольжение тени от башни с запада на восток, легкий поворот цветка по солнцу и даже рост травы. Церковь была тем местом, где Джон Франклин чувствовал себя хорошо, хотя там особо делать было нечего, только молиться да петь, а петь он как раз не любил.


libking.ru

Отзывы о книге Открытие медлительности

И пусть весь мир подождет! (с)

Джон не такой как все, он самый медленный. Он не любит то, что движется, особенно если оно движется быстро или просто не в состоянии находиться на одном месте. Куры, например. «Они все время норовят надуть. Сплошной обман зрения. То вроде бегают, бегают и вдруг замрут, постоят, а потом начинают пылиться, копаться, клевать, поклюют‑поклюют и снова застынут настороженно‑угрожающе, будто не они только что тут клевали, и ведь как нахально прикидываются, делая вид, будто стоят так уже несколько минут». И люди тоже ничем не лучше – постоянно суетятся. А зачем? Правда, людей Джон любит, но ему сначала нужно их обдумать. Думает он много, постоянно, иначе как же тогда ориентироваться в этом мире?  Он изучает предмет со всех сторон, до тех пор, пока тот не становится в его понимании завершенным и в таком виде занимает вполне определенное место в картине мира.

Поначалу почти все считают его недоумком, но повторюсь: он просто медленный. Джон не понимает, что ему говорят люди, потому что не успевает уловить, сам он тоже не может формулировать на ходу, на это уходит столько времени и усилий, что, как правило, и говорить уже нет смысла. «Три срока исполнения есть у всего: вовремя, с опозданием и преждевременно». Такой вывод он делает еще в школе и постепенно вырабатывает свою методику, позволяющую ему сохранять свой ритм, но при этом справляться с жизненными задачами и не слишком выделяться. Иногда он просит повторить, что ему говорят, а иногда реагирует одной из стандартных фраз, подходящих в любых ситуациях: «слишком много чести» или «это же ясно как божий день», «а как иначе, так всегда бывает», «благодарю за старания». И что интересно, проходит.

Прочитав уже изрядный кусок книги, я полезла в биографию автора, захотелось узнать, что это за птица, с таким ненавязчивым юмором подающая мучения замедленного мальчика среди слишком быстрых для него людей. Птица как птица, немецкая, плодовитая, живет в Берлине, отличается умом и сообразительностью. Поразило меня не это, а то, что «Открытие медлительности», самый известный роман Стена Надольного, оказывается, биография сэра Джона Франклина, известного мореплавателя, исследователя Арктики, контр-адмирала (sic!). А мальчик-то наш, как выясняется, специальный. Обогащенная этой информацией, я продолжила чтение.

 А Джон продолжает бороться с трудностями и с упорством движется к своей цели, которая обозначилась довольно рано: он хочет стать моряком. В десять лет Джон сбегает из дома и предпринимает попытку наняться на корабль юнгой, его ловят, дерут нещадно и отправляют в школу. Он смиряется с этим, но не перестает готовиться к своей будущей миссии. Мэтью-мореход, жених его тетушки, объяснил Джону, что главное в мореходном деле – это навигация, и мальчик изучает книги и терпеливо ждет, когда же можно будет отправиться в самое первое плавание.

Я не собираюсь пересказывать здесь всю биографию, для этого есть книга. Не знаю, насколько образ,  созданный Надольным, соответствует истинному характеру Джона Франклина, мне кажется, что автор намеренно все немного утрирует. Он создает философа медлительности и делает это так легко и непосредственно, что читать книгу одно удовольствие. Она наполнена очень тонким юмором, Франклин все время мыслит немного наивно, но эта наивность граничит с глубокой проницательностью. Не имея возможности нестись вместе со всеми в потоке жизни, Джон смотрит на эту гонку чуть отстраненно, он анализирует все происходящее и часто улавливает суть вещей, а не их внешность. Он удивляется, как противоречиво то, что говорят и делают люди, но не дает сбить себя с толку и во всех жизненных ситуациях придерживается мнения, что главное – это навигация. Нужно правильно оценить обстановку, определить местоположение и двигаться положенным курсом – вот и все.

И Джон движется. Он принимает участие в исследовательской экспедиции, потом становится морским офицером, капитаном, отправляется в полярные моря, совершает сухопутную экспедицию по северу Америки. Он пишет книгу и становится для падкой на сенсации публики «человеком, который ел свои сапоги». Это приносит Джону жуткую популярность. А медлительность остается при нем. В какой-то момент он с удовольствием замечает, что при определенном положении в обществе, она перестает считаться недостатком, а принимается за признак солидности и значительности. Мне не один раз в связи с Джоном вспоминалась фраза, не помню откуда: «Кто спешит, тот не готов». Джон Франклин никогда не спешил и успел гораздо больше многих торопыг. К концу книги я поняла, что мое отношение к медленным людям изменилось. Я постараюсь больше не сердиться, когда кто-то движется слишком медленно или очень долго обдумывает ответ на вопрос. Каждый имеет право на свой собственный ритм, и в этом мире есть место для любого подхода.

Рекомендую эту книгу и медленным, и быстрым! Первым она доставит удовольствие своей спокойной неспешностью, а вторым поможет сделать открытие, что не скорость – ключ к успеху, а умение понимать и принимать вещи такими, какие они есть. Главное – это навигация! Я с удовольствием почитала бы еще что-то у Стена Надольного, но, к сожалению, больше ничего не перевели. Надеюсь, пока. Медлительность – это же не полный отказ от движения.

www.livelib.ru

Стен Надольный. Открытие медлительности: chto_chitat — LiveJournal

 Мне уже давно так не нравилась книга. Казалось бы, ничего особенного – рассказ о жизни Джона Франклина – капитана, исследователя северных морей. Очень рано он заметил в себе одну особенность, за которую ему доставалось немало насмешек и колотушек – ему требовалось гораздо больше времени для того, чтобы что-то сделать, чем обычным детям. Он был страшно медлительным. Всю жизнь он работал над тем, чтобы превратить этот недостаток в достоинство. Он сумел сделать карьеру во флоте, где быстрая реакция имеет иногда решающее значение, но, как оказалось, и неспешность может сыграть немалую роль. Джон принимал участие в военных сражениях и не раз становился свидетелем того, какие катастрофические последствия имеют иногда поспешные решения. Он научился не только сам следовать своему собственному ритму, но и заставил считаться с ним окружающих. В любом деле и в жизни вообще он делал ставку на терпение и упорство и всегда доводил начатое дело до конца.

«Свободой человек обладает тогда, когда ему не нужно заранее говорить другим о своих планах. Или когда ты можешь об этом просто умолчать.

Полусвобода – это когда ты заблаговременно сообщаешь о своих намерениях. Рабство – это когда другие люди предписывают, что тебе нужно делать»

«Отныне медлительность будет в почете, а быстрота пойдет ей в услужение. В умении охватывать все одним взглядом нет ничего хорошего, один взгляд слишком многое упускает. Требование сохранять присутствие духа, возведенное в общее правило, вредно, ибо этот дух отвлекает от собственно присутствия и мешает видеть о оценивать должным образом настоящее. Джон решил поставить на рассеянное отсутствие и был уверен, что сделал правильный выбор»

«Они готовы были совершать бессмысленные действия, если от этого у них возникало чувство, будто дело не стоит на месте.»

«цель была важна для того, чтобы найти путь.»

«…чем  тщательнее он описывал подлинные события, тем больше они, казалось, отстранялись. То, что он сам пережил, превращалось в процессе формулирования в застывшую картинку, кроме которой он и сам уже ничего не видел. Все знакомое куда-то улетучивалось, зато появлялось что-то совершенно неведомое, манящее и пугающее».

«у Джона появилась новая работа, с которой он умело управлялся, ибо сознательно ограничивался только тем, что было возможно, а невозможное опускал».

«-книга, написанная в оправдание автора, должна быть написана хорошо. Это только вопрос времени, и ничего больше;

-она должна быть написана просто, дабы ее поняли как можно больше людей;

- она должна содержать в себе более трехсот страниц, дабы всем, кто имеет ее в своем распоряжении, не стыдно было с ней показаться»

«Управлять ситуацией может только тот, кто имеет реальное представление о вещах, а оно рождается  из наблюдений над частностями»

«Опыт показывает, что люди едва ли понимаю то, что им говорят»

«На свете нет ни поражений, ни побед. Все это выдуманные понятия, плавающие на поверхности представлений о времени, установленных человеком"

chto-chitat.livejournal.com

Стен Надольный – биография, книги, отзывы, цитаты

И пусть весь мир подождет! (с)

Джон не такой как все, он самый медленный. Он не любит то, что движется, особенно если оно движется быстро или просто не в состоянии находиться на одном месте. Куры, например. «Они все время норовят надуть. Сплошной обман зрения. То вроде бегают, бегают и вдруг замрут, постоят, а потом начинают пылиться, копаться, клевать, поклюют‑поклюют и снова застынут настороженно‑угрожающе, будто не они только что тут клевали, и ведь как нахально прикидываются, делая вид, будто стоят так уже несколько минут». И люди тоже ничем не лучше – постоянно суетятся. А зачем? Правда, людей Джон любит, но ему сначала нужно их обдумать. Думает он много, постоянно, иначе как же тогда ориентироваться в этом мире?  Он изучает предмет со всех сторон, до тех пор, пока тот не становится в его понимании завершенным и в таком виде занимает вполне определенное место в картине мира.

Поначалу почти все считают его недоумком, но повторюсь: он просто медленный. Джон не понимает, что ему говорят люди, потому что не успевает уловить, сам он тоже не может формулировать на ходу, на это уходит столько времени и усилий, что, как правило, и говорить уже нет смысла. «Три срока исполнения есть у всего: вовремя, с опозданием и преждевременно». Такой вывод он делает еще в школе и постепенно вырабатывает свою методику, позволяющую ему сохранять свой ритм, но при этом справляться с жизненными задачами и не слишком выделяться. Иногда он просит повторить, что ему говорят, а иногда реагирует одной из стандартных фраз, подходящих в любых ситуациях: «слишком много чести» или «это же ясно как божий день», «а как иначе, так всегда бывает», «благодарю за старания». И что интересно, проходит.

Прочитав уже изрядный кусок книги, я полезла в биографию автора, захотелось узнать, что это за птица, с таким ненавязчивым юмором подающая мучения замедленного мальчика среди слишком быстрых для него людей. Птица как птица, немецкая, плодовитая, живет в Берлине, отличается умом и сообразительностью. Поразило меня не это, а то, что «Открытие медлительности», самый известный роман Стена Надольного, оказывается, биография сэра Джона Франклина, известного мореплавателя, исследователя Арктики, контр-адмирала (sic!). А мальчик-то наш, как выясняется, специальный. Обогащенная этой информацией, я продолжила чтение.

 А Джон продолжает бороться с трудностями и с упорством движется к своей цели, которая обозначилась довольно рано: он хочет стать моряком. В десять лет Джон сбегает из дома и предпринимает попытку наняться на корабль юнгой, его ловят, дерут нещадно и отправляют в школу. Он смиряется с этим, но не перестает готовиться к своей будущей миссии. Мэтью-мореход, жених его тетушки, объяснил Джону, что главное в мореходном деле – это навигация, и мальчик изучает книги и терпеливо ждет, когда же можно будет отправиться в самое первое плавание.

Я не собираюсь пересказывать здесь всю биографию, для этого есть книга. Не знаю, насколько образ,  созданный Надольным, соответствует истинному характеру Джона Франклина, мне кажется, что автор намеренно все немного утрирует. Он создает философа медлительности и делает это так легко и непосредственно, что читать книгу одно удовольствие. Она наполнена очень тонким юмором, Франклин все время мыслит немного наивно, но эта наивность граничит с глубокой проницательностью. Не имея возможности нестись вместе со всеми в потоке жизни, Джон смотрит на эту гонку чуть отстраненно, он анализирует все происходящее и часто улавливает суть вещей, а не их внешность. Он удивляется, как противоречиво то, что говорят и делают люди, но не дает сбить себя с толку и во всех жизненных ситуациях придерживается мнения, что главное – это навигация. Нужно правильно оценить обстановку, определить местоположение и двигаться положенным курсом – вот и все.

И Джон движется. Он принимает участие в исследовательской экспедиции, потом становится морским офицером, капитаном, отправляется в полярные моря, совершает сухопутную экспедицию по северу Америки. Он пишет книгу и становится для падкой на сенсации публики «человеком, который ел свои сапоги». Это приносит Джону жуткую популярность. А медлительность остается при нем. В какой-то момент он с удовольствием замечает, что при определенном положении в обществе, она перестает считаться недостатком, а принимается за признак солидности и значительности. Мне не один раз в связи с Джоном вспоминалась фраза, не помню откуда: «Кто спешит, тот не готов». Джон Франклин никогда не спешил и успел гораздо больше многих торопыг. К концу книги я поняла, что мое отношение к медленным людям изменилось. Я постараюсь больше не сердиться, когда кто-то движется слишком медленно или очень долго обдумывает ответ на вопрос. Каждый имеет право на свой собственный ритм, и в этом мире есть место для любого подхода.

Рекомендую эту книгу и медленным, и быстрым! Первым она доставит удовольствие своей спокойной неспешностью, а вторым поможет сделать открытие, что не скорость – ключ к успеху, а умение понимать и принимать вещи такими, какие они есть. Главное – это навигация! Я с удовольствием почитала бы еще что-то у Стена Надольного, но, к сожалению, больше ничего не перевели. Надеюсь, пока. Медлительность – это же не полный отказ от движения.

www.livelib.ru

Стен Надольный - Открытие медлительности » Книги читать онлайн бесплатно без регистрации

После выхода книги Стена Надольного «Открытие медлительности» борьба за право жить не спеша приняла европейский размах. В Интернете на многочисленных сайтах можно найти «формулы жизни» от Надольного: «Заблуждаются те, кто думает, будто время, проведенное за размышлением и созерцанием, потрачено впустую». Или же: «Судьба никогда не приходит одна. Она приходит с тобой». Хорош тот, кто скор и кто успел? Мы привыкли так думать, потому что последние два века вся мораль подчинена идее прогресса. По Надольному, хорош тот, кто держит время в своих руках. Время у Надольного превращается в категорию нравственную. Он вводит в литературу нового героя: человека, который подчинил себе время, заставил его работать на себя. Его зовут сэр Джон Франклин, морской офицер и первооткрыватель северных морей, чья жизнь превратилась в философский детектив: кто кого переиграет — время тебя или ты его.

Стен Надольный

Открытие медлительности

Часть первая ОТРОЧЕСКИЕ ГОДЫ ДЖОНА ФРАНКЛИНА

Глава первая ДЕРЕВНЯ

В свои десять лет Джон Франклин не в состоянии был даже мяча поймать, настолько он был медлительным. Когда другие играли, он держал для них веревку. Одним концом ее привязывали к дереву, другой давали ему. Так и стоял он, не шелохнувшись, всю игру, держа ее в высоко поднятой руке. Во всем Спилсби и даже во всем Линкольншире вряд ли сыскался бы другой такой держальщик. Писарь из ратуши посматривал в окошко, и в его взгляде читалось уважение.

Наверное, и во всей Англии не нашлось бы такого человека, который мог бы час или больше вот так держать веревку. Джон стоял спокойно, словно крест на могиле, недвижимый, как памятник. «Точно пугало огородное!» — говорил Том Баркер.

Джон не мог уследить за игрой и, стало быть, не мог быть судьей. Он толком не видел, когда мяч касался земли. Он никогда не знал, поймал ли игрок мяч или просто выставил вперед руки, а мяч уже давно улетел. Он наблюдал за Томом Баркером. Как же ловится этот мяч? Если Том стоял с пустыми руками, Джон уже знал: самое главное он опять пропустил. Лучше Тома никто не умел ловить, ему довольно было секунды, чтобы охватить все взглядом и устремиться к четко намеченной цели.

Теперь у Джона появилась как будто пелена перед глазами. Стоило ему посмотреть на трубу, что на крыше гостиницы, пелена смещалась куда-то вниз, на окошко. Если же он переводил взгляд на оконный переплет, пелена соскальзывала еще ниже, на вывеску. И куда бы он ни смотрел, она все время ускользала от него, норовя шмыгнуть куда-то вниз, и, только когда он поднимал глаза к небу, она, словно в насмешку, тоже бежала наверх.

Завтра они поедут на лошадиную ярмарку в Хорнкасл, и он уже заранее радовался, он знал эту дорогу. Когда повозка выедет из деревни, сначала проплывет живая изгородь, а за ней церковная стена, потом потянется унылый Инг-Минг с жалкими лачугами, перед которыми будут стоять женщины без шляп, в платках. Собаки в здешних местах все тощие. Может быть, и люди здесь такие же, но под одеждою не видно.

Шерард выйдет на порог и помашет им вслед. Чуть погодя покажется дом с палисадником и дворовым псом, который таскает за собой на цепи свою будку. А дальше будет снова живая изгородь, длинная-предлинная, с двумя концами — мягким и острым. Мягкий конец с дороги почти не видно, он плавно приближается и плавно удаляется. Острый упирается в самую дорогу, врезается в картинку со всего размаху, как топор. И ты удивляешься, оттого что перед тобою вдруг все начинает плясать: деревянные колья, ветки, цветы. За изгородью, вдалеке, виднеются коровы, соломенные крыши и поросший лесом холм, но ритм их появления и исчезновения совсем другой: торжественно-спокойный. Ну а горы на горизонте так и вовсе похожи на него самого. Они просто стоят на месте и смотрят.

О лошадях он думал без особой радости, а вот о людях, которых знал, наоборот. Даже о хозяине «Красного Льва», в Бомбере, где они обыкновенно останавливались. Первым делом отец всегда шел к нему за стойку. Тот наливал ему что-то желтое в высокий стакан, отчего у отца потом бывало плохо с ногами. Хозяин ставил перед ним стакан и смотрел своим жутким взглядом. Напиток назывался «Лютер и Кальвин». Джон не боялся страшных физиономий, если только они всегда оставались такими и не меняли ни с того ни с сего своего выражения.

В этот момент Джон услышал слово «спит» и заметил Тома Баркера, который теперь стоял рядом с ним. Разве он спит? Рука на месте, веревка натянута, что ему еще надо? Игра продолжилась, Джон так ничего и не понял. Все происходящее было для него слишком быстрым — игра, и речь других людей, и суета на улице возле ратуши. Да и день сегодня выдался такой, немного беспокойный. Вот только что промчался лорд Виллоуби со свитой, на охоту: красные камзолы, взнузданные кони, шумная свора пятнистых собак. И какое лорду удовольствие от этой суеты?

Ко всему прочему по площади разгуливали куры, штук пятнадцать, не меньше, а куры — это не очень приятно. Они все время норовят надуть. Сплошной обман зрения. То вроде бегают, бегают и вдруг замрут, постоят, а потом начинают пылиться, копаться, клевать, поклюют-поклюют и снова застынут настороженно-угрожающе, будто не они только что тут клевали, и ведь как нахально прикидываются, делая вид, будто стоят так уже несколько минут. Сколько раз, бывало, взглянет он на курицу, потом на башенные часы, потом снова на курицу, а она уже стоит себе как вкопанная и не шелохнется, а сама ведь за это время успела и поклевать, и покопать, и головою потрясти, и шею вывернуть, и глазами пострелять, — обман, сплошной обман! А эти глаза, как по-дурацки они расположены! Что она ими может увидеть? Вот если она одним глазом смотрит на Джона, то что в этот момент видит другой? Это и есть в них самое неприятное! Отсутствие направленного взгляда и упорядоченного, размеренного движения. Подойдешь к ним поближе, чтобы застукать их за тем, как они перескакивают от одного занятия к другому, тут - то и обнаруживается их подлинная натура: сразу поднимают шум-гам да хлопают крыльями. Куры встречались повсюду, где были дома, и потому с ними приходилось мириться как с неизбежным злом.

Только что рядом смеялся Шерард и уже умчался. Шерарду приходилось очень стараться, чтобы не пропускать мячей, он был родом из Инг-Минга и к тому же самым маленьким здесь, ему было всего лишь пять.

— Я должен быть зорким, как настоящий орел, — любил говорить Шерард, добавляя всегда к «орлу» слово «настоящий», при этом он обязательно делал серьезное лицо и замирал, как птица, высматривающая себе добычу, чтобы было понятно, что он имеет в виду. Шерард Филипп Лаунд был маленьким, но Джон Франклин с ним дружил.

Теперь Джон решил заняться часами на соборе Святого Джеймса. Циферблат был нарисован прямо на каменной кладке толстой башни. Единственную стрелку три раза в день приходилось передвигать вручную. Однажды Джон услышал чьи-то слова, из которых как будто выходило, что между этими своеобразными часами и ним самим есть какая-то связь. Смысла высказывания он не понял, но с тех пор считал, что часы имеют к нему отношение.

В церкви, внутри, стоял Перегрин Берти, каменный рыцарь, он стоял здесь уже много веков подряд, взирая с высоты своего роста на прихожан и сжимая в руках каменный меч. Его дядя был мореходом и нашел самый северный край земли, где-то далеко-далеко, так далеко, что там никогда не заходило солнце и время не двигалось.

На башню Джона не пускали. Хотя там наверняка можно было бы прекрасно ухватиться за зубчатые пирамидки и спокойно смотреть вниз. Кладбище Джон знал как свои пять пальцев. Все надписи на памятниках начинались со строчки «Светлой памяти…». И хотя он умел читать, ему больше нравилось проникаться духом каждой отдельной буквы. Из всего написанного буквы были самыми долговечными, неизменно повторяющимися, и за это он их любил. Днем надгробные камни высились над могилами, одни стояли попрямее, другие чуть-чуть заваливались вбок, чтобы поймать для своих покойников немного солнца. Ночами же они укладывались на землю и терпеливо ждали, пока в канавках высеченных букв соберется роса. А еще эти камни умели смотреть. Они улавливали движения, которые для человеческого глаза были слишком постепенными: плавное кружение облаков в безветрии, скольжение тени от башни с запада на восток, легкий поворот цветка по солнцу и даже рост травы. Церковь была тем местом, где Джон Франклин чувствовал себя хорошо, хотя там особо делать было нечего, только молиться да петь, а петь он как раз не любил.

Рука по-прежнему держала веревку. Коровье стадо за гостиницей продвинулось за четверть часа на длину быка. Беленькое пятнышко — это коза, она всегда пасется вместе с коровами, поскольку считается, что, когда в стаде коза, коровы спокойны и ничего не боятся. С востока прилетела чайка и села на красную кирпичную трубу гостиницы. С другой стороны, у «Белого оленя», тоже какое-то движение. Джон повернул голову. Тетушка Энн Чепелл в сопровождении Мэтью-морехода, они идут держась за руки. Вероятно, они скоро поженятся. На шляпе у него кокарда, как у всех морских офицеров, когда они сходят на берег. Теперь тетушка и Мэтью повернули головы, сказали что-то друг другу и остановились. Чтобы не пялиться на них, Джон стал изучать белого оленя, распластавшегося на крыше эркера, у оленя на шее резной золотой обруч. Как же эту штуковину натянули через рога? На этот вопрос, как всегда, ему никто не ответит. Вывеска в окошке гласила: «Обеды и чай», с другой стороны было написано: «Эль, вино, спиртные напитки». Не о нем ли говорят сейчас Энн и Мэтью? Лица у них, во всяком случае, озабоченные. Наверное, они говорят: «Он весь в мать». Ханна Франклин была самой медлительной мамашей во всей округе.

Он снова посмотрел на чайку. Там, за пустошью, были дюны и море. Его братья уже ездили туда, в бухту по имени Уош. Говорили, что на дне этой бухты лежат сокровища, которые потерял король Джон. Если их найти, можно стать богачом. Дыхание задерживать он умел и мог долго находиться под водой. Если у тебя много всего, другие люди сразу начинают относиться к тебе с уважением и проявляют терпение.

nice-books.com


Смотрите также




© 2008- GivoyDom.ru